— А как доказали ваши немцам, что вы не имеете отношения к евреям?

— Наверное, они сами знали. Но почему, скажите, вы так допытываетесь обо всем?

— Просто так. Хочется знать. Я ведь еврей.

— Это я вижу. Скоро придет директор музея, спросите у него. Он ученый человек. Часа через два он появится.

— У меня нет времени ждать. Я думаю, — продолжал Симон затянувшийся и не имеющий отношения к делу разговор, — вы тоже можете немало рассказать о вашем музее. Вот, скажем, к примеру, кто такой Авром Фиркович, почему на его доме прикреплена мемориальная доска?

Рукавом старик стер тонкий слой пыли с мемориальной доски и сказал с воодушевлением:

— Авром Фиркович был большим ученым и путешественником. Он объездил мир, был знаком с величайшими людьми своего времени. Но умер у себя в Чуфут-Кале. И похоронили его на здешнем старом кладбище.

— А что было здесь? — спросил Симон, показывая на другое уцелевшее здание с полузастекленной дверью.

— Это молельный дом. Наденьте что-нибудь на голову — и войдем. Вытрите хорошенько ноги.

Внутри молельный дом, куда сторож ввел его, напомнил Симону хоральную синагогу у них в городе. Ребенком отец взял его туда в один из праздников. Над высоким ковчегом Завета с вышитой бархатной завесой укреплены были скрижали с высеченными на них десятью заповедями. Симон удивился, что не до конца еще забыл содержание десяти заповедей. Ближе ко входу и поодаль от стен длинными рядами стояли скамейки. Спрашивать, приходит ли кто-нибудь сюда молиться, было незачем. Чистота, царившая вокруг, говорила о том, что никто, кроме солнца, сюда давно не заглядывает и что, кроме его лучей, ничья нога не ступает тут по полу.

— Я должен с вами поговорить об очень важном деле. Мы можем тут присесть?

Исаак Наумович присмотрелся к Симону, словно только сейчас его увидел, и опустился на переднюю скамью против ковчега Завета.

Симон подождал немного и присел возле него.

— Ну, я вас слушаю, — сторож прислонился головой к спинке сиденья, обратив взгляд к потолку.

Симону и самому не вполне ясно было, почему он сначала прочел вслух десять заповедей, а уж потом спросил у Бобовича:

— Вы знали мальчика Сервера Самединова?

Исаак Наумович резко повернулся к Симону:

— Кто вам сказал?

— Неважно кто. Теперь это уже не секрет. В Бахчисарае мне сказали, что вы его видели после освобождения. Вы его сами видели? Он жив?

Старик поднялся:

— Вы кем-нибудь ему приходитесь, что так допытываетесь?

— Да. Но скажите: он жив? Сервер жив? Он спасся?

— Он жив. Он жив.

— Вы его сами видели? И вправду сами видели?

— Вот как вижу вас.

— Когда?

— В тот же день, когда освободили наше село. По правде сказать, не понимаю: зачем ему нужно было скрываться?

— Вы спрашиваете зачем? Мальчик ведь наполовину еврей.

— Кто вам сказал?

— Кто?

— Ну да: кто? Мальчик — татарин. Его родители, вероятно, нажили себе врагов, так те выдумали, будто у Сервера отец — еврей. Для немцев этого было более чем достаточно, чтобы убить его. Оставлять мальчика в Бахчисарае, коль ходили такие слухи, было очень опасно, и бабушка привезла его спрятать к нам в село. Там жили ее знакомые, кому можно было довериться. Наше село было татарским, но жило в нем и несколько других семейств. Все в селе знали, у кого из татар прячется мальчик, но никто его не выдал. Из караимов в селе наша семья была единственной.

— В Крыму, я слышал, существовало много еврейских сел.

— Вас интересует, почему я не поселился в еврейском селе?

— Нет. Нет. Я просто так спросил, меня это не интересует, — вовремя спохватился Симон, потому что ответь он иначе, разговор опять увело бы в сторону или Бобович просто отвернулся бы от него. — Меня интересует мальчик, Сервер. Расскажите мне все, что о нем знаете. Может быть, вы что-нибудь знаете и о его матери?

— О том, что немцы застрелили его бабушку за то, что не хотела выдать, где скрывается ее внук, в Бахчисарае вам, наверное, рассказали, раз вы там спрашивали про мальчика. А что касается его матери, то немцы угнали ее в лагерь за то, что скрыла, что мальчик у нее от еврея. Но это ложь, Сервер — не еврей наполовину. Он татарин. Куда, в какой лагерь угнали его мать и жива ли она, никто здесь не знает. Но отец жив.

— Чей отец? — спросил рассеянно Симон.

— Отец спасенного мальчика. Совсем недавно он был здесь и искал своего сына, Сервера.

— Вы не ошибаетесь? — Симон отвел взгляд в сторону.

— Ошибаюсь? Он просидел со мной целый день. Не здесь, у меня дома. Сюда он не смог бы подняться. Он инвалид. Пришел с войны без ноги. Его зовут Амет. Амет Самединов. Отсюда он уехал к сыну.

— К Серверу?

— Ну да.

— Куда?

— Точно не знаю. Я знаю лишь, что те, у кого скрывался мальчик, переехали куда-то не то в Узбекистан, не то в Казахстан. Пойдемте.

Исаак Бобович запер молельный дом и забрался в сторожку у входных ворот.

— Все же я не могу понять: зачем нужно было прятать мальчика, — снова задал он тот же вопрос и себе и Симону — если и отец и мать у него татары?

— Вам надо было спросить о том у Самединова.

— Я спрашивал. Но он ничего не ответил. А кем вы им приходитесь, Самединовым?

— Так вы говорите, что он жив? Его спасли? Сервер жив? — В эту минуту сторож Чуфут-Кале, который вначале встретил его так холодно и недружелюбно, был для Симона самым дорогим человеком. Симон крепко пожал старику руку и, как мальчишка, пустился с горы вниз, не чуя под собой ног.