— По памяти.

— По памяти? — Зинаида не сводила с него удивленного взгляда.

Перед ней стоял не тот человек, которого сегодня утром видела она у себя в кабинете. Куда вдруг подевалась озорная, беспечная улыбка в его глазах, громкий звенящий смех? Ни следа мальчишества. Она увидела перед собой человека, всецело погруженного в себя. О чем он вдруг так задумался?

Приглядываясь к новому своему пациенту, Зинаида невольно сравнивала его с Поляковым. Профессор Борис Борисович Поляков старше ее года на два, а тот, кого видит сейчас перед собой, старше ее на целых двадцать лет. Но выглядит он, сказала бы она, моложе Бориса Борисовича. Она понимает, что их встреча — не случайность. Как странно. Первый раз Поляков тоже поджидал ее на этом же месте, у ворот. Неужели у них все повторится и он тоже скажет ей сейчас, что она ему нравится, что он готов ради нее бросить жену и ребенка? Если не одернуть его тут же на месте строго и решительно, он, как и Поляков, будет приставать к ней со своей любовью, преследовать ее. Зинаида не сомневалась, что у Бориса Борисовича это не было курортным увлечением. Он ее на самом деле любил, зато она не любила его. Он ей нравился, но любить его она не любила.

Борис это знал, во всяком случае догадывался. На каждом свидании она просила оставить ее в покое. Он ее не слушал. Кончилось тем, что однажды она вдруг получила письмо от его жены. Ей не хотелось гадать, кто мог дать знать жене Бориса, будто ей грозит опасность, что его доктор Зинаида Игнатьевна Телехова собирается отбить у нее мужа. Ясно, что написал кто-то из санатория.

Но даже и после того, как она дала Борису прочесть письмо, ей было нелегко уговорить его, если он и вправду любит ее, немедленно вернуться ради нее к семье. Но тот, кого она встретила теперь, случись с ним такое же, так легко, как Борис, не сдался бы.

— Я не могу закончить портрет, — повторил снова Гарбер, — пока не поговорю с вами.

— Не понимаю, какая тут связь с живописью, — рассмеялась доктор.

— Самая непосредственная. Портрет — не фотография. Фотография передает сходство, а портрет — душу человека. Позвольте вас проводить.

— Зачем? Я живу неподалеку.

— Неважно.

До ее дома было не так уж близко. Зинаида жила в дальнем конце длинной улицы.

Зинаида шла рядом с ним и ждала, что ее провожатый начнет сейчас тот разговор, без которого не в состоянии, по его словам, закончить портрет.

Затеет он разговор, как она себе представляет, с того, что станет расспрашивать, откуда в ее глазах такая глубокая печаль, неверие ее, как он назвал это, в человеческое благородство и доброту. Но Гарбер почти всю дорогу молчал. Короткий разговор, возникший вначале, был не о ней. Гарбер расспрашивал о концерте.

— А вот и мой дом. — Они остановились возле красного трехэтажного здания с высокими окнами. — Спокойной ночи. — Подавая ему руку, Зинаида не смогла сдержаться и не спросить: — Почему вы решили, что я потеряла веру в человека?

— Не знаю, может быть, я ошибаюсь. Но утром, когда был у вас, мне так показалось.

— А сейчас? Сейчас вам тоже так кажется?

Свет уличного фонаря падал ей на лицо. Но она смотрела на Гарбера прямо.

— Да. — И тихо, неуверенно добавил: — Возможно, я ошибаюсь.

К своему крайнему удивлению, когда она уже открыла наполовину входную дверь, он услышал:

— Нет. Вы почти угадали.

— И причиной тому, что с вами происходит, думаю, не Борис Борисович.

— Кто?

Зинаида отпустила уже наполовину открытую входную дверь и подошла к Гарберу, на этот раз пряча глаза от яркого безжизненного света уличного фонаря.

— Вас нужно остерегаться.

— Почему?

— От вас трудно что-нибудь скрыть. Вы все замечаете.

— У других, не у себя.

— Как это понять?

— Тут нечего понимать. Я не позволяю себе заглядывать в себя дальше и глубже, чем сам того хочу. Я не исключение. Каждому из нас положен тут предел. — Он осторожно взял ее под руку. — Значит, я угадал, что виноват в этом не Борис Борисович.

— Кто вам рассказал о нем? — Она не высвободила своей руки.

— Сосед по палате.

— А кто ваш сосед?

— Роман Васильевич Зайцев.

— Высокий такой и полный?

— Да. Вместо гимнастики вы назначили ему большое горное седло.

— Он ваш сосед? Очень милый человек. Больше он вам ничего не рассказал?

— Я его не расспрашивал. Он просто сказал, что Борис Борисович — профессор, порядочный человек и что он неожиданно уехал из санатория на пять или шесть дней до срока. — Александр неожиданно для себя самого крепче сжал ей руку и, не позволяя ей прятать глаза, проговорил: — Но вы его не любили. Правда, вы его не любили?

— Вам это нужно знать, чтобы написать мой портрет?

— Вы не могли его любить.

Резким движением она освободила руку.

— Как вы можете так говорить о человеке, которого никогда не видели?

— Но я его себе представляю. Вы не могли влюбиться в такого.

Зинаида рассмеялась:

— А в какого я могла влюбиться?

Она смотрела на него, уверенная, что сейчас он назовет себя. Вместо этого он снова взял ее под руку и, склонившись к ней, спросил:

— Когда мы увидимся?