Шрифт:
Эти слова вы где-то слышали, господин следователь? Вы не помните себя в этой толпе?
Позднее те, кто не прочел ни одной его книги, назвали его фашистом. Да, я знаю, что вы не употребляете подобных эпитетов, и весьма вам признательна за это. Но ведь и людей, ни на кого не похожих, тоже надо как-то называть. Впрочем, Мисима куда больше расстраивался, если его причисляли к интеллектуалам. (Смеется.) Но не обижался, когда его называли клоуном или шутом.
А вы знаете, чем гений отличается от глупца? Гений преспокойно может себе позволить — и часто позволяет — быть сколько угодно глупым. Это ни в коей степени не мешает его гениальности. В то время как глупец никак не может быть одновременно и гением. Потому что гениальность — это состояние духа, а глупость — злокачественное свойство характера.
И поскольку Мисима был именно гением, в нем прекрасно уживались и высокий ум, и глупая суетность. Уживались и даже находили общий язык. Его суетность была всеядной и ненасытной, так же, как и ум. Он не боялся выглядеть смешным, потому что не находил в себе ничего смешного. И развлекался, будучи лишен чувства юмора. А развлекался он много, хотя ему было не до развлечений, и ничто его не забавляло. Он воспринимал развлечения как долг, да и жизнь воспринимал так же. И самым прилежным образом выполнял то, что, как он думал, жизнь от него требует. А жизнь ничего не требовала. Однако Мисима, непревзойденный стилист, не понимал языка жизни. И в итоге они друг друга так и не поняли. (Пауза.)
Этот Мисима, господин следователь, был просто сплошное недоразумение. Анекдот, да и только! Ха! А вы знаете, что он совершенно не умел взглянуть на себя со стороны? Не имел ни малейшего представления о том, как его воспринимают окружающие! Он придумывал разные вещи и сам в них верил. Под конец никто уже не воспринимал его всерьез.
А он взял и создал собственную гвардию! Представляете? Тетенокай, «Общество щита». Самую маленькую армию в мире, как он сам говорил. И самую духовную. Это была без малого сотня голобородых юнцов, которым он пошил форму и научил маршировать. С кем они должны были воевать? Этого не знали и они сами. Они слепо пошли за ним, потому что он им нравился. Им нравилась придуманная им игра.
Они устраивали парады, как устраивают цирковые представления — с публикой и фанфарами. А он красовался в первом ряду в белой форме, как какой-нибудь бог войны. Ну, настоящий генерал.
Вы спрашиваете, господин следователь, кто это все позволил? Спросите ваших начальников. Почему вы задаете вопросы только мне? Почему только мне подсовываете на подпись какие-то выдуманные лично вами мои «чистосердечные признания»?
Мисима и его духовная армия! Его литературный талант иссякал, и он готовился к войне. И хоть он обучал своих кадетов всем тонкостям военного искусства, он прекрасно знал, что настоящий враг притаился внутри его самого. Морима давно готовился сразить этого врага. «Общество щита» было ему нужно только как предлог. К тому же он желал, чтобы все происходило на публике и в декорациях. Потому что так ему казалось красивее. Подлиннее. И потому что он отказывался жить иначе. (Пауза.)
Но, несмотря на это, я его любила. Мне кажется, мы с ним всегда были любовниками. Во всяком случае, я не помню времени, когда не были. Он меня тоже любил, хоть ни разу не произнес этого вслух. Он приходил и уходил. Делал мне подарки. Ходил и к другим женщинам, но я на него не сердилась. Я ведь тоже ходила к другим.
Мир слишком мал, господин следователь. В конце концов оказывается, что человек не выбирает, кого ему любить, он может только выбирать, любить ли.
Мы встречались в укромных комнатушках в барах Гинзы. Устраивали встречи в гримерных после представлений его пьес. Снимали гостиничные номера в провинции, подальше от Токио. Он любил демонстрировать мне свое обнаженное тело, которое я изучила лучше, чем свое собственное. Любил играть передо мной мускулами, которые наращивал и ваял жестокими тренировками. Потом развязывал на мне пурпурное оби, которое сам мне подарил, расстилал его на полу и опускался на него на колени.
«Смотри, — говорил он мне, — это кровь. Представь себе, что это — кровь, а это — тело, из которого она льется. Тело состоит из слов, а кровь — это действие. И когда смерть наступает медленно, действие преисполняется смысла, а слова становятся мирами».
Потом мы любили друг друга в реке крови. Он кончал первым, и на гребне речной волны выступала его пена. А я кончала позже, когда он уже уходил. В одиночестве. (Смеется.)
Что поделаешь, господин следователь. У меня всегда был катастрофический вкус в отношении мужчин. Что ж удивительного в том, что в конце концов я оказалась здесь. (Пауза.)
Своим упорством и беспомощностью вы ужасно напоминаете мне его. К сожалению, во время обыска у меня в доме, полицейские конфисковали мое пурпурное оби. И сейчас от рек крови остались лишь несколько жалких капель, которые ваши палачи в камере пыток сегодня с таким трудом выбили из моего жалкого тела.
Все та же обстановка. Мадам Мисима стоит в углу лицом к стене и мочится в помойное ведро, опираясь одной рукой о стену. Вторая рука — в складках кимоно. Ее кимоно закрывает угол, как ширма. Это уже другое, более официальное, куда более роскошное кимоно, чем то, что было на ней раньше. Не поворачиваясь, она начинает говорить, когда струя еще течет в помойное ведро.
Мне запретили с вами разговаривать. Точнее, разрешили не разговаривать, если я не хочу. Напомнили мне о том, что у меня есть право на молчание. (Приводит в порядок свою одежду, затягивает потуже оби, закрывает ведро фанерой, поворачивается лицом к залу.)
А у вас, господин следователь, есть право сослаться на мое молчание, если ваше начальство спросит, почему расследование не продвигается.
Как это приятно — облегчиться. Облегчить свое тело, свою совесть. Все. Вспомнить свое первоначальное состояние, когда ты слишком мал, чтобы отвечать за что бы то ни было. Так начинается любое перерождение.