Девятнадцать «петель» на отпечатке указательного пальца. «Завиток» — на отпечатке большого. Определенного места жительства не имеет. Задержан для проведения расследования.

Это все, что было известно о Джино Бомаджино в отделе по борьбе с угонами.

Он задал им работенку, когда его, еще одиннадцатилетнего, вытащили из краденого грузовика, на котором он врезался в припаркованный на улице Матери Кабрини «понтиак». Он был в туфлях на шпильках, хотя без чулок, и во взрослом комбинезоне, висевшем на нем, как сложенный тент. Если бы не шпильки, заверил он патрульных, им бы нипочем его не поймать, просто на шпильках бегать неудобно. И сознался, когда надавили, что туфли откопал на свалке Гуз-Айленда, а комбинезон украл. Школу он бросил, «потому что ребята тыкали в него пальцами». Детский подбородок выдвинулся вперед, предупреждая полицейских, чтоб не вздумали и они тыкать в него пальцами, рыжие волосы сердито свесились на глаза.

— Вообще-то не люблю попадаться, — объяснил он солидно. — Но и дома жить не люблю, потому что Ники, Карло и Стив спят сверху.

Выяснилось, что «сверху» значит «на кровати», как старшие, а он — на полу. Лицо мальчишки, похожее на мордочку терьера, просияло:

— Я хотел поехать, куда глаза глядят. Я умею водить так, что только держись!

Полицейские заржали, и он побледнел от ярости. Его отправили в тюрьму для малолетних преступников. В общем, ему как-то удалось вырасти.

И тогда полицейские пожалели, что не сфотографировали и не дактилоскопировали его еще шесть лет назад, в тюрьме для малолетних преступников.

Потому что он и впрямь умел водить так, что только держись!

За шесть коротких лет рыжеголовый птенец оперился и встал на крыло. Чем длиннее была дорога, тем быстрее он ее преодолевал. Если Дженни — девушка, которая его любила, — спрашивала, к чему такая спешка, он отвечал:

— Чем быстрее я еду, тем мне спокойнее. Как будто к чему-то приближаюсь. Братья всегда ели в первую очередь, потому что они старше, в тюряге — и того хуже, каждый раз оттирали в конец очереди, мне и на свободе стало казаться, что все, кому не лень, норовят спихнуть меня на обочину. Но за рулем им со мной не тягаться. Здесь я любого обставлю. Если на хвосте копы — еще лучше. Когда от них смоешься, чувствуешь, что никому тебя не поймать, да никто пока и не поймал.

— Когда поймают, поздно будет, — предупредила Дженни.

— Поздно для чего?

— Поздно, чтобы спать по ночам, а днем ходить на работу, Джино. Это единственный надежный способ.

— А я за надежностью не гонюсь, — ответил он. Потом свел разговор к шутке и заставил ее забыть все страхи. Потому что Дженни тоже умела завести так, что только держись.

Как-то днем патрульные засекли его, когда он лениво катался взад-вперед у северо-западного входа в Гумбольдт-парк, и прижали к обочине. Ухмыляясь, Джино подпустил их поближе. Потом врубил заднюю, переехал живую изгородь и, петляя между деревьями, подминая кусты, выскочил на извилистый бульвар. Так близко они потом целый год к нему не подбирались.

Однажды в предрассветной тьме, на пересечении Полк и Холстед, серый седан нарушил правила обгона трамвая. В машине, очень похожей на ту, что фигурировала в вечернем ограблении пары закусочных, сидели трое. Патрульные начали погоню со стрельбой и преследовали их в восточном направлении по Дековен-стрит больше полутора километров. Сразу после пересечения с Клинтон-стрит машина перескочила бордюр, крутанулась на двух колесах на сто восемьдесят градусов и рванула обратно на запад, едва не чиркнув крылом патрульный автомобиль. Пока полицейские разворачивались, седана и след простыл.

На той же неделе наряд заметил Джино в центре Чикаго — он ехал к северу по Ла-Саль. Впереди за Вэкер-Драйв был разведен мост, но Джино не колебался. Он нырнул в трамвайный туннель, машина запрыгала по деревянным шпалам и, мелькнув на мгновение, снова исчезла на Хаббард-стрит, уже за рекой.

— Вот такой я человек, — объяснял он Дженни. — Мне нравится риск. Мне не нравится надежность. А еще мне не нравится попадаться. Но больше всего мне не нравится, когда надо мной смеются.

Он и жил так же, как водил машину, играл в казино и любил: на всю катушку. Не выносил ничьих насмешек. Не разменивался на мелочи.

В следующий раз полицейские углядели его, когда он размахивал вороненым револьвером в задней комнате букмекерской конторы на Вест-Чикаго-авеню. Перед ним на полу лежали ничком пятнадцать человек; казалось, что его волосы вздыбились под кепкой. Они набросились на него сзади и выламывали руки до тех пор, пока он не заплакал, тихо и безутешно.

— Кто они такие, что делают по полштуки в неделю, а я — ни гроша? — требовал он ответа в полицейском фургоне.

На этот раз Джино отказался от адвоката. Его защитительная речь была малоубедительной, но краткой. Он решил рискнуть и проиграл:

— Я как раз зашел сделать пустяшную ставку, а тут какой-то тип пробежал мимо и сунул мне в руку револьвер. Дай, думаю, посмотрю, как они будут выглядеть, когда лежат на полу. Вот и все.

Он получил полгода и вернулся озлобленный: бойцовый петух с еще более злой усмешкой, всегда молчаливый, со сжатыми кулаками. Как будто любой прохожий мог оказаться переодетым агентом из бюро по контролю за оружием.

Девятнадцать «петель» на отпечатке указательного пальца. «Завиток» — на отпечатке большого. Определенного места жительства не имеет. Задержан для проведения расследования.