— Стреляй сукиных детей!.. Бей подлецов!..

Против дома Оводовых смяли перебегавшего через дорогу старика Солонца.

Разбитый копытами лошадей, старик лежал, обливаясь кровью, и стонал:

— Ох… ох…

А в ночной тьме звучало:

— Стреляй!..

Бах!

— Бей!.. Стреляй!..

Бах!.. Бах!..

Все утро и день мужики подвозили к дому старосты рожь и овес.

Скупщики пересыпали мерами хлеб в короба и укрывали дерюгами.

Стражники бегали по дворам, отбирали у баб кур, уток и вязанками таскали в ограду старосты. Здесь птицу кололи и складывали тоже в короба.

Пригоны старосты были забиты скотом, отобранным у мужиков ночью.

Весь день по деревне кудахтали куры и петухи, гоготали гуси, крякали утки. Иногда птица вырывалась из рук стражника и с криком металась по улице.

Стражники гонялись за птицей, ловили ее и тут же посреди улицы рубили ей шашками голову.

Белый снежок по всей улице забрызган алой птичьей кровью.

Расставаясь с последним хлебом и отдавая стражникам птицу, во дворах и в избах весь день голосили бабы и ребятишки. В одном конце деревни лежал в избе и стонал разбитый вчера копытами лошадей старик Солонец; на другом конце лежал в своей избе и охал увязанный холстом Степан Ерников, раненный пулей в плечо навылет.

По деревне все еще разносились крики и матерщина стражников.

Урядник метался по улице со списком в руках. Вбегал в избу и проверял по квитанции сдачу зерна и птицы.

Везде шумел и грозился:

— Запорю сукиных детей!.. Перестреляю!..

Избитые старики уныло бродили по деревне, возили зерно к дому старосты, помогали стражникам ловить птицу.

Расплатились скупщики с мужиками за взятое добро новенькими колчаковскими бумажками.

К вечеру около дома старосты сгрудилось пятьдесят груженых подвод.

Сюда же стражники выгнали отобранных ночью коров и бычков — семьдесят голов.

Окруженный стражниками обоз, вместе с мычащим скотом, в сумерках тронулся в путь, направляясь по дороге в урман, в волость.

Бабы и ребятишки провожали обоз отчаянным ревом:

— Ой-ой-ой!..

— Ма-а-ма-а!..

— Пропала моя головушка!..

— Про-пала-а-а!..

— О-о-о-о-о!..

— Гос-по-ди-и-и-и!..

Через три дня вернулись мужики из волости. Опять стали собираться в темных избах. Подолгу обсуждали худую жизнь. Подводили итоги разорения деревенского. Собирались то у Сени Семиколенного, то у Ширяевых, то у Козловых. Засиживались до петухов.

Над дымящимися трубками, точно зарницы, вспыхивали огоньки и освещали густую синь табачных облаков, в которых маячили бородатые и хмурые лица в нахлобученных на глаза мохнатых шапках.

Подолгу сидели молча, прислушивались к вьюге за окнами и думали.

Изредка из темного угла доносилось со вздохом:

— Худо, язви ее…

Из другого угла с таким же вздохом слышался ответ:

— Хуже некуда, мать честная…

Потом опять молчали, дымили трубками.

И опять со вздохом неслось со скамьи:

— У Терентия Чижика… должно, последнюю корову взяли…

От печки раздавалось в ответ:

— Знамо, последнюю… и кур всех забрали…

Снова молчали, чмокали и сопели вспыхивающими трубками.

Потом раздумчиво и вяло говорил высоким голоском Сеня Семиколенный:

— Что считать… Якуня-Ваня!.. Больше половины деревни разорили… вконец разорили… да…

Ему вторил басом, с хрипотцой, Афоня-пастух:

— Мда-а, мать честна!.. Ложись да помирай… Больше некуда…

Когда сидели в избе Сени Семиколенного, в разговор иногда вмешивалась Маланья:

— Что помирать-то! Когда надо, без вас придет смерть… Не помирать надо, а бросать все к жабе и уходить…

Мужики спрашивали ее:

— Куда… уходить-то?

Помолчав, Маланья злобно бросала в табачные облака:

— К дьяволу!.. Сами не знаете — куда?..

Мужики хмуро смеялись:

— Кого мы не видели у него… у черного-то?..

А Маланья шумела:

— Ну и подыхайте тут… в своей Белокудриной. А я уйду. Истинный бог, уйду!.. И Семена уведу… Чем здесь с голоду подыхать…