Прошел еще одни солнечно-погожий день.

По-прежнему деревня охранялась небольшим отрядом капитана Усова.

Как и накануне, висели на столбах и на перекладинах повешенные, валялись вдоль улицы убитые.

Деревня все еще казалась вымершей.

Теперь опомнились и те бабы, у которых капитан Усов отобрал скотину и хлеб.

Только увидав собственное разорение, поняли они обманную работу приютившихся в деревне офицеров и деревенских богатеев. Сидели эти бабы по своим избам и тоже выли от горя.

Про бабку Настасью говорили в деревне:

— Насует бабушка-то…

— За нас страдает, матушка…

— Гляди, вот-вот кончится…

Бабка Настасья с утра была в памяти. Постепенно все тело ее наливалось чем-то тяжелым и сверху будто кто-то наваливал на грудь свинцовую гору, которая мешала дышать. И вместе с этим лицо и все тело бабки Настасьи заметно распухало и делалось синевато-серым, а глаза глубоко ввалились. Сегодня казалось ей, что не болит уже ее тело и не саднит рану в плече, а лишь онемела она вся от долгого лежания и горело внутри у нее от солнечного жара, идущего по тем самым белым нитям, которые тянулись в избу через щели прикрытых ставней. И хотя сегодня на душе у бабки Настасьи было легче и спокойней, чувствовала она свинцовый налив своего тела и понимала, что это вплотную подходит к ней смерть. Проснулась она рано и, увидев прикорнувших у ее изголовья и дремавших Маланью и Параську, сказала:

— Идите, касатки, домой… лучше мне… Идите…

Хотела сказать: «Все равно умру скоро», но не стала тревожить баб и посмотрела на них светло и ласково.

После ухода Маланьи и Параськи осталась около бабки одна Марья. И бабка опять заговорила, шелестя почерневшими и спекшимися губами:

— Скоро… помру я, Маша… Прости меня… Ссорились ведь мы… Скажи Степану… Павлушке… если живы останутся, пусть и они простят… Павлушенька-то… пусть… идет своей дорогой до конца… До конца чтобы… до конца… Скажи, Маша…

Закрыла глаза. Долго молчала. Потом попросила:

— Дай, Маша, испить…

А напившись, опять заговорила:

— Теперь уж вконец разорили деревню… Как жить будете? Скажи Павлушеньке: пусть возвращается домой… пусть помогает здесь мужикам… Бычка-то продайте, Маша… Лучше зерна лишку купите… Без бычка можно… Скажи Степану, погребушка-то завалится скоро — поправить надо… Не убило бы кого…

Бабка поперхнулась. В груди и в горле что-то забулькало и заклокотало.

Марья влила ей в почерневший рот воду, сказала:

— Будет, маменька, помолчи… не надсажайся…

Но бабка снова торопливо заговорила, словно боясь, что не успеет всего сказать:

— Ох, Машенька… Грехи мои… всю жизнь горой давили меня… Во всех верах я побывала… несчетно молилась… никакой бог не помог… измаялась я, иссохла… и только теперь… легче стало… Хорошо мне. Маша… легко. Чую… искупила грех свой… перед миром. Легко мне… хорошо… А бог… выдуман для обмана. Не верь, Маша… Сама видишь — что делают… и все это с богом… со Христом…

Она передохнула немного и продолжала говорить:

— Умру я скоро. Маша. Теперь уж знаю сама… А вам мое завещание… Скажи Павлушеньке… мужикам… и бабам — всем скажи. Маша… До конца чтобы… с ними… с рабочими… с большевиками… Ох, вижу, Маша… хлебнете горя… Вижу… Но все надо перенести… до конца. Некуда больше, Машенька… некуда… С ними надо… с ними…

С полдня ослабли силы, и она умолкла. Лежала с закрытыми глазами и тихо дышала, похрапывая.

Солнце давно уже клонилось к закату.

Измученная Марья приткнулась забинтованной головой к постели бабки и дремала.

Вдруг через закрытые ставни послышался с улицы какой-то шум. Кто-то проскакал верхом. Кто-то бегом пробежал мимо окон, тяжело шлепая сапогами. Откуда-то глухо доносились крики мужиков.

Марья подняла голову. Прислушалась. Теперь уже ясно было, что по деревне бегают повстанцы и кричат, сзывая друг друга.

— К кузнице!.. К кузнице!..

— Запрягайте!..

— Все туда… к кузнице!..

У Марьи захватило дыхание. С трудом выговорила, обращаясь к бабке.

— Маменька!.. Однако… опять!..

Но бабка с прежним чуть слышным похрапыванием спокойно дышала, не открывая глаз, и молчала.

Марья взглянула на нее и, решив, что старуха заснула, не стала больше беспокоить ее.

Сидела на скамье около кровати и дрожала от страха, прислушиваясь к звукам за окнами.

А шум на деревне разрастался все больше. Все чаще и чаще слышался отчаянный крик: «Спасайтесь!» То и дело скакали по улице верховые. Потом затарахтели телеги. До слуха Марьи долетели звуки того страшного и навеки незабываемого голоса, который командовал в их доме. Сейчас капитан Усов зычно кричал за окнами на улице: