Шрифт:
— До каких же пор в лунках будете сидеть?
— Будем осаждать их, — ответил Павел, — пока сдадутся. Приказано живьем взять и в город представить.
Помолчали бабы. Маланья еще раз обратилась к Павлушке.
— Значит, ничего не сделаешь с ними сегодня?
Павел все тем же суховатым начальническим тоном сказал:
— Не могу, товарищи женщины!
— А ты что же, Павел Демьяныч, самый главный здесь по военной-то? — опять спросила Маланья.
— Нет, — ответил Павел, — отрядом командует комиссар Капустин. Я его заместитель, но сейчас все командование передано мне.
Подавив свое волнение, Параська холодно взглянула на Павла:
— Значит, не покончишь с ними сегодня? Отказываешь?
— Нет! — твердо ответил Павел, тряхнув кудрями и восторженно глядя на изменившуюся, неузнаваемую Параську. — Отказываю, товарищи женщины!
— Пойдем, Маланья! — сказала Параська, поворачиваясь к порогу. — Нечего тут зря языки чесать!
Обе, молча и не прощаясь, вышли из дома.
В этот день Маланья с Параськой побывали в ячейке и в волревкоме, поймали на улице Капустина — у всех добивались ликвидации засевших в церкви беляков, но нигде ничего не добились.
Перед вечером бабы-депутатки собрались ненадолго в одной избе. Пошептались. И рассыпались по селу. Бегали от двора к двору. При встречах тихонько переговаривались:
— Ну, как — согласны?
— Согласны…
— Все согласны?
— Все согласны…
— После, ночью-то, не откажутся? Не разжалобятся?
— Что ты, девка! Какая там жалость! Крови-то и здесь пролито — море! Ярятся бабы… страсть как!
— Языки-то, чтобы попридержали… мужикам не сболтнули…
— Ладно!
Оглядывались бабы по сторонам и снова разбегались по селу.
Глава 25
Пришла ночь — безлунная, черная, как смола. Улицы села опустели. Было тихо. Даже собаки не тявкали. Кое-где светились в окнах огни.
Депутаты сидели в избах и говорили о предстоящем открытии съезда.
В ячейке и в волревкоме по-прежнему шли заседания.
А Маланья, Параська и Анфиса, крадучись вдоль плетней и заборов, черными тенями мелькали от одного двора к другому и шепотом спрашивали поджидавших у ворот баб:
— Ну, как у тебя, девка?
— Готово!
— Телега хорошо смазана?
— Хорошо, сама мазала.
— Мужики-то как?
— Дрыхнут, улеглись уж…
Глубокой ночью на церковной колокольне блеснули огни и оттуда сорвались два залпа из винтовок, потом три раза стукнул пулемет.
Партизаны с двух сторон — от села и от кладбища — дали по колокольне по четыре залпа.
И снова широкая церковная площадь, погрузившаяся в темноту, затихла.
В селе погасли последние огни.
И лишь только отзвенел в ночной тишине первый переклик петухов, из нескольких ворот во тьму длинной и широкой улицы полезли огромные возы соломы. Тихо постукивая на мелких ухабах, почти бесшумно двигались они к церковной площади. Около каждой лошади шли по три, по четыре бабы.
Кое-где в избах слышали мужики сквозь сон еле уловимое тарахтание телег. Да ведь все знали, что депутаты день и ночь к селу подъезжают. Потому и затягивались мужики крепким храпом, перевернувшись на другой бок.
Не успели и партизаны окопные вовремя разгадать причину уличного движения, как из тьмы вылезло почти к самой площади больше двадцати возов, сгрудившихся против пустующих изб.
— Что такое? — шепотом спрашивали партизаны, кидаясь с винтовками к передним лошадям и обращаясь к бабам.
— Куда вас несет?
— Что за солома?
Бабы, державшие лошадей под уздцы, молчали.
Выдвинулась из тьмы и за всех полушепотом ответила Маланья:
— Комиссара давайте сюда — Павла Ширяева.
— Зачем?
— Комиссару скажем. Зовите комиссара.
А Павел, выбежавший из поповского дома, сновал уже между возами, направляясь к передним подводам. Подбежал к столпившимся партизанам и, разглядывая баб, он спросил вполголоса:
— Что за обоз?
Узнав Маланью, повернулся к ней:
— Ты, товарищ Маланья?
— Я.
— Куда везете солому?
— Пропускай возы к церкви, — решительно сказала Маланья.
— Сдурели вы, бабы! — испуганно проговорил Павел, догадываясь о бабьей затее. Принимая строгий вид, тихо сказал: — Сейчас же повертывайте лошадей обратно! Беляки заметят — откроют огонь… перебьют вас!