Шрифт:
— Значит, на войне-то за их сыновей наши мужики и парни отдуваются?
— А то как же… Наши и воюют…
Бабы качали головами, охали и говорили:
— Вот оно что значит, богачество-то… а?!
— Не зря люди говорят: богатому стоит только крякнуть да денежкой брякнуть — он всего добьется…
А те из белокудринских мужиков и парней, которые уходили на войну, словно под водой скрывались: долго не было о них ни слуху ни духу. Только на третий год зимой вернулись сразу семь человек.
Афоня-пастух пришел с войны, прихрамывая на правую ногу; кузнецу Маркелу осколком снаряда подбородок на сторону своротило; плотник Сеня Семиколенный с трясучкой в голове вернулся; смолокур и дегтярник Панфил Комаров, Никита Фокин да Андрейка Рябцов — все трое были газом отравлены — кровью харкали; Яков Арбузов на войне потерял оба указательных пальца на руках, а остальные пальцы плохо сгибались.
Взамен вернувшихся с войны старшина и урядник со стражниками, вновь побывав в Белокудрине, забрали новую партию молодых новобранцев, запасных солдат и ратников ополчения.
На этот раз забрали и Демьяна Ширяева.
Долго ревела бабка Настасья, провожая в волость бородатого Демушку. Сноха Марья неделю голосила и волосы на себе рвала.
А в середине зимы пришли с войны еще девять солдат, тоже покалеченные.
Вместе с ними, неожиданно, вернулся в деревню и Демьян Ширяев, газами отравленный, постоянно кашляющий и с постоянной слезой в глазу.
Возвращались мужики домой, будоражили деревню рассказами про ужасы войны, а про конец войны и заикаться не хотели.
А Демьяну Ширяеву и рассказывать было нечего. По его словам, пригнали его сначала из волости в небольшой городок. Там два месяца обучали строевой службе и обращению с оружием. Оттуда по железной дороге прямо в окопы доставили, в которых он в тот же день чуть насмерть не задохся. А немца так и не видел. Полуживого в госпиталь увезли. После домой отпустили.
Бабка Настасья допрашивала сына:
— Долго воевать-то будут? Рассказал бы, Демушка… а?
— Народу еще много, — говорил скупой на слова Демушка, почесывая черную бородку. — Не скоро перебьют…
И дед Степан любопытствовал:
— Неуж конца-края не видать войне, Демьян?
И ему так же скупо отвечал Демьян:
— Нет, не видно…
Глава 5
Тревожно жили в эту зиму белокудринцы. Вечерами до отказа набивались в теплые избы и, при свете лучины либо сальника, говорили о войне, о предстоящих наборах в армию, о реквизициях и закупках деревенского добра разными комиссиями и уполномоченными.
Кержаки собирались либо у старосты Валежникова, либо у богатея Гукова, либо у мельника Авдея Максимыча Козулина.
Плешивый мельник по-прежнему туманил своих слушателей цветистыми изречениями из библии.
Слушая его, мужики тяжело вздыхали, а бабы и старухи обливались слезами.
Мирские мужики и старухи собирались либо у Ширяевых, либо в пимокатной избе старика Лыкова.
Подолгу сидели молча. Дымили трубками. Покрякивали и покашливали. Тяжело вздыхали. Скупо и редко роняли слова.
Сидят, сидят и вдруг кто-нибудь лениво обронит несколько слов:
— Как бы опять… гости не нагрянули… старшина да урядник…
После долгого молчания кто-нибудь отвечал:
— Беспременно нагрянут…
Снова молчали.
И снова кто-нибудь говорил:
— Опять, поди, будут забирать парней да и стариков…
И опять после долгого молчания раздавалось невесело:
— Знамо, заберут… и угонют…
Точно уродливые призраки — в шубах и в мохнатых шапках — люди плавали в табачном дыму и молчали.
И снова роняли лениво слова:
— Что это за война… К чему она?
— Знамо, — ни к чему…
— Один разор… хозяйству…
Иногда пускались в рассуждения:
— А я так располагаю, братцы… Ежели надо было воевать… пусть бы набольшие шли и воевали между собой…
— Пусть бы цари и воевали… А народы зачем в драку втравлять?
— Знамо, цари…
— Нам война не нужна…
Сидели задумчиво, дымили трубками. Сочно сплевывали слюну. Кряхтели. Покашливали. И снова с тяжелым вздохом начинал кто-нибудь:
— Худо, братцы…
Другие подхватывали:
— Хуже некуда… Старик Фокин, бают… пришло ему… со снохой… ложись да помирай.