Мартынка чиниться не стал, отвечал русским диалектом, немецкий отложив про запас:

— У меня в продаже сухие крендельки. Не пряжены, не печёны, а высушены в вольном жару. Можно их попросту грызть, а можно в подсоленной воде отварить, и будут как галушки, но видом узорчаты.

— Так наши хлебопёки такое завсегда умеют. Вона, Лукьян солёную сушку из пресного теста вертит, на горячем пару отварит, крупной солью присыплет и в вольном жару высушит. К пиву так ли хорошо! И детишек побаловать, они солёненькое пуще сладкого любят. И чем твой товар превосходнее лукьяненского?

— У вашего Лукьяна сушки, простые или солёные — не суть важно, у меня же — крендельки. На их особую форму получен патент его королевского величества, каковой патент и в вашем государстве силу имеет. Посему никто не смеет такие крендельки лепить. А ваш государь приказал мою крендельную продукцию покупать, и увиливать от покупки вам никак не можно.

— И сколько же твоя сласть стоит?

— Четыре деньги.

— За фунт али за пуд?

— За штуку.

— Ты не крутенько загнул? Лукьян продаёт три сушки за полушку, а у тебя, хоть и без соли, а никак в двадцать четыре раза дороже.

— У Лукьяна соперников, а по нашему — конкурентов, полный базар, а я монополист и вправе любую цену заламывать.

— Ой, смотри, Мартынка, господь лихвы не любит.

— Я деньги в рост не пускаю, — отрезал Пухлер, — а ты демагогию бросай и деньги гони. Указ, небось, слышал. А не будешь платить, я живо хожалых позову.

Дядюшка Гестар с громким вздохом добыл из-за пазухи кисет, а из кисета медную полушку.

— Отсыпь на копейку пятаков.

— Сказано тебе: четыре деньги за штуку! — закричал купец.

— Больше нету, — смиренно отвечал дядя Гестар, — а на нет и суда нет.

— Армяк закладывай или что хошь, но чтобы деньги были! И смотри, к следующему базарному дню заранее четыре деньги готовь. А вы, что, так и будете стоять полоротые? Указ слыхали? Налетай, покупай, давай не стой — тряси мошной! Без моего кренделя никого с рынка не выпустят.

Базарные надзиратели, поставленные следить, чтобы всё было по закону, выстроились сплошной цепью, и вид их подтверждал купцовы слова. Один за другим люди начали подходить и выкладывать монеты в обмен на никчёмные крендельки. А уж какими словами честили они Пухлера и его пухлую маму, то знает душа и подоплёка. Вслух никто выразиться не посмел.

К полудню возле Мартыновой палатки оставалось полтора десятка человек: самых нищих или самых упрямых, которые продолжали надеяться неясно на что.

Пухлер окончил пересчитывать утреннюю выручку и поднял взгляд на неплательщиков.

— Что стоите столбом? Или несите деньги или пишите долговые расписки.

— Помилуйте, вашество…

— Миловать государь будет, а моё дело торговое. Товар — деньги и, обратно же, деньги. Ежели я миловать начну, то ни денег, ни товара не останется.

Речь иноземного купца была прервана громким криком:

— Кому похлёбки горяченькой, мясной-скусной, со сладкой репкой, с бобами, с белым корнем! Похлёбка густа, не пуста, ложка стоит!.. — баба-разносчица двигалась по рядам, выхваляя свой товар, постукивая половником по миске. Полуведёрный горшок с похлёбкой, укутанный в мешок из валяной шерсти, висел у торговки на шее. Торговля в этот день не шла, все — и покупатели, и продавцы досыта наелись заморских кренделей.

Ароматный пар коснулся Мартыновых ноздрей. Похлёбка и впрямь была мясной и горячей. Да и время клонилось к обеду.

— Эй, кормилица! — позвал Мартынка. — Почём твой дер зуппе?

— Кому как, — бойко отвечала разносчица, а тебе половник с верхом за один твой кренделёк. Мне ведь тоже вечером с рынка домой уходить придётся, а без твово кренделя сторожа не выпустят. Тебе как, в свою посуду али в мою? Ты поглянь, моя миска уёмистая.

Пухлер усмехнулся. Сделка была куда как выгодна.

— Давай в твою, я своей покуда не обзавёлся. Да смотри, со дна черпай, погуще.

— Не извольте беспокоиться, — торговка зачерпнула полный половник со дна, на поход добавила отвара сверху, с поклоном подала миску Пухлеру и приняла в плату узорчатый сухарик. — Кушай, батюшка, на здоровьице, да меня поминай.

Пухлер поднял голову от миски.

— Ты иди себе. За посудиной потом зайдёшь.

— Зайду, милостивец, зайду.

В эту минуту у палатки вновь объявился дядюшка Гестар. Он был без армяка, зато под мышкой держал толстую рукописную книгу.

— Хлеб да соль!

— Ем свой, а ты рядом постой, — огрызнулся Мартын. — Деньги принёс?

— А как же! Все четыре деньги и ни рублём меньше.

— Давай сюда.

— Погодь. Неспешно дело не опаздано. Пусть мои денежки лишнюю минуту мой карман погреют, а ты, покамест, отобедай. Похлёбка, чай, мясная?