– Да сначала и я так подумал! – ударил себя кулаком в грудь Славко. – А потом, когда на берег-то вылазить стал, гляжу…

– Погоди! Какие могут быть половцы, когда все тихо и даже зарева нигде нет?! – перебил его дед Завид и, хитровато прищурившись, погрозил пальцем. – Ты все это, наверное, выдумал, чтобы я тебя и впрямь в лес ночевать не отправил? Так это я так, сгоряча…

– Нет, я…

– Это все непогода. Метель стихнет, рыба сама в верши полезет! А что ты с пустыми руками пришел, так я ничего, так уж и быть, прощаю!

– Да дед, дай же сказать!

Славко видел, что старик, зная его лучше, чем кто-либо другой, цепляется за последнюю надежду и простил бы не то что это, а все что угодно!

К счастью, в этот момент лежавший у их ног Тиун вскочил и яростно залаял.

В том месте, где за подлеском стояли стога, вспыхнуло сразу несколько ярких высоких костров. Огромные золотые искры от них медленно поползи в небо.

Несколько секунд старик и мальчик, как завороженные, смотрели на них.

– Вот видишь, половцы, точно половцы! – первым приходя в себя, вскричал Славко. – И вовсе не хан Боняк!

 – А кто же? – упавшим голосом спросил дед Завид.

– Белдуз!

– Как! Хан Ласка?

На деда Завида стало страшно смотреть. Лицо его вдруг исказилось, смертельно побледнело. И он, вцепившись в плечо Славки, затряс его:

– Быстро выводи людей из домов! Да смотри, чтоб никого не осталось! И Тиуна привяжи!

Только не крепко! Так, чтобы, если от нас никого не останется, сам смог к утру развязаться! А я – за конем!

Глава вторая 

 Поднять людей, привыкших всю зиму жить в постоянной тревоге, Славке не составило особого труда. Узнав о набеге, они сами принялись передавать друг другу эту страшную весть и, захватывая самое ценное, выскакивать из землянок.

Три старухи, две женщины… десяток малышей от трех до семи лет.

С иконами, узелками…

Пока Славко возился с Тиуном, изо всех сил мешавшим привязать его так, чтобы ему же, глупому, самому удобнее было потом сорваться с ремня, к ним прибавилось еще несколько человек. И тоже с котомками, образами…

Не было только Милуши.

То ли все были уверены, что он первой предупредил ее, как свою вторую мать, то ли забыли о ней в суматохе.

Но как ни крути, а звать Милушу должен был Славко.

Легко сказать – звать.

Проще было привязать Тиуна, чем идти к ней…

И даже уже не идти – бежать!

Дед Завид, судя по старческому покашливанию, спрятав в ближайшей роще коня, уже возвращался обратно.

Славко обвел глазами собравшихся людей и строго, на правах второго по старшинству, после деда Завида, человека, предупредив никому никуда не отходить, направился к знакомой землянке…

Милуша встретила его, как обычно, торопливым шепотом:

– Скорей заходи, а то все тепло выйдет!

Славко вздохнул и послушно затворил за собой маленькую плотную дверь.

С болью огляделся: как будто теперь это что-то изменит!

Жилище у кузнеца с Милушей – всей Осиновке на зависть.

Вроде снаружи землянка, а внутри – настоящий дом! Да что дом – терем! Полы не земляные, как у всех, а – деревянные. Печь не глинобитная, а из камня. Стены в волчьих и пардовых шкурах. Шкафчик-посудник, разукрашенный по бокам затейливой резьбой, весь заставлен посудой – сверху мелкой, а внизу – большой. А еще – стол на четырех коротких толстых ножках с подстольем; сделанная по городской моде перекидная скамья, которую легко превратить в кровать для гостя, хозяйские полати, с подушкой, пуховиком, одеялом! И мало этого, на полу – огромная медвежья шкура!

Сидя на скамье, Милуша убаюкивала в люльке плачущего сына.

– Спи, сыночек, мама тут, – тихо напевала она. – А то половцы придут!

– Уже пришли… – чуть слышно прошептал Славко и осторожно окликнул: – Слышь, 9 Милуша!

– Спи, мой милый, мама здесь, – не буди родную весь!.. – не отзываясь, продолжала та.

– Да ты что, сама уснула, что ли? Милуша! – уже громко позвал Славко.

– Да? – вздрогнув, обернулась она, и столько тепла и мира было в ее огромных глазах, что не повернулся язык у Славки сказать ей сразу всю правду.

– Это… как его… не принес я рыбу-то… – только и смог пробормотать он.

– Ничего, в другой раз принесешь! – певучим голосом отозвалась молодая женщина и с ласковым упреком обратилась к сыну: – Да что ж мне с тобой делать! Хочешь, одолень-траву дам?

Милуша сняла со стены висевший на гвоздике маленький кожаный мешочек и повесила на шею сына.

Малыш взял его в ручонки и, заигравшись, действительно замолчал.

– Ну вот, слава Богу! – с облегчением вздохнула Милуша и перекрестилась на стоявшую в красном углу перед горящим глиняным светильником иконку. – Ты только, смотри, деду Завиду ничего не говори! Меня так прабабка учила, а она еще до Крещения Руси жила!