Однажды фру Енсен сделала робкую попытку выяснить причину его таинственных ночных прогулок. Больше она никогда ее не повторяла. Ужас, появившийся в глазах Сигурда, долго еще мучил потом пожилую женщину. А время шло…

И вот уже минуло две недели, как его вовсе не было ни видно, ни слышно. Фру Енсен представила себе, как он целыми днями сидит у себя в комнате, а в глазах его — всё тот же ужас. Тут она набралась храбрости и вышла из дому, чтобы с кем-нибудь посоветоваться…

Спустя два месяца девушка, продавщица булочной, сказала ей:

— Да, быстро сгорел Сигурд Халланн. Страшная штука этот туберкулез.

Фру Енсен глубоко вздохнула. Она всё еще тяжко терзалась угрызениями совести, хотя и знала, что всё равно ничем не могла бы помочь. Она задержалась перед прилавком, по-старушечьи топчась на месте и сжимая в руках булку. Продавщица с изумлением увидела, что фру Енсен вся дрожит.

— Нет, — сурово и горько произнесла наконец старушка, — страшен не туберкулез, страшны люди, эти бездушные автоматы. И все мы таковы.

Она быстро вышла из булочной.

— Автоматы? — испуганно прошептала продавщица.

Это было мудреное, иностранное слово. И неудивительно, что фру Енсен пришлось долго думать, прежде чем она вспомнила его.

Исторические рассказы и легенды

Выкуп головы

(Перевод Ф. Золотаревской)

В безветренной бухте тихо покачивались на канатах легкие боевые ладьи. На берегу пылало множество костров. На носу каждой ладьи видны были неподвижные фигуры дозорных, не спускавших пристального взгляда с темнеющих вод фьорда. Шлемы их четко вырисовывались в сумерках. Это были люди короля Эйрика Кровавая Секира[23]. Все — отчаянные головорезы, жестокие, как их господин.

По другую сторону бухты к возвышавшимся вдали холмам направлялся человек в одежде воина. Он остановился на мгновение, бросил взгляд на ладьи и заторопился дальше. Спустя некоторое время он уже входил в землянку, вырытую у подножья холма. Вокруг очага сидели трое мужчин. Они взглянули на пришельца, но тут же отвернулись, словно не желая показать, с каким нетерпением они ожидали его. Человек снял с себя плащ, сел поближе к очагу и вытянул над огнем руки.

— Поздно же ты пришел, Аринбьярн, — сказал Гуннлойг. — Что скажешь? Может ли Эгиль Скаллагримсон[24] надеяться, что король пощадит его?

Аринбьярн покачал головой.

— Дело решено, — сказал он. — Нет у меня больше надежды спасти Эгиля. Он мне лучший друг и побратим. Он — самый великий скальд в нашем краю. Но король Эйрик не забыл, что Эгиль сложил о нем хулительную песнь и навеки опозорил его. Бесполезно просить короля о пощаде. К тому же вам известно, что Гунхильд, Мать Королей, ненавидит Эгиля. Сегодня ночью Эгиль умрет. Тут уж ничем не поможешь. Но всё-таки мы должны что-нибудь придумать.

Долго они сидели, глядя на огонь. Время от времени в костре раздавался треск смолистых сучьев и целый дождь искр падал на земляной пол. Гуннлойг, самый молодой и решительный, сказал с юношеской отвагой:

— Соберем народ и силой освободим Эгиля от позора и смерти!

Аринбьярн, который волею судьбы был и правой рукой короля Эйрика и побратимом Эгиля, удрученно покачал головой.

— Уж очень нас мало. Да еще повсюду расставлены дозорные. Сам же я принес клятву верности на мече Эйрика и скрепил кровью свою дружбу с Эгилем. Но знаю одно: королю Эйрику и Гунхильд, Матери Королей, известно, что друзья Эгиля неподалеку.

Тьодолф сказал:

— Может, ты и прав, Аринбьярн. Но не знать мне в жизни и одного счастливого часа, если я стану сидеть сложа руки в то время, когда король собирается казнить моего друга, величайшего скальда Норвегии.

Тут заговорил старый Будди. Хриплое дыхание с шумом вырывалось из его груди. Он сказал:

— Я старик и в сраженье уже не гожусь. Смертельные раны больше не страшат меня. Король Эйрик не оставил в живых никого из моего рода. Рука моя ослабела, и мысли текут медленно. Но я многое повидал на своем веку, и всё это до сих пор свежо в моей памяти. И память моя рождает думы, подобно тому, как земля рождает деревья и травы. Сдается мне, я знаю, как спасти Эгиля, если только норвежцы остались такими, какими были в старину!