Юноша и девушка неумело и неловко смыкают губы в поцелуе... Когда лезвие меча пронзает ей сердце, она лишь креп-

че прижимается к парню — и тот отвечает ей тем же, словно не замечая, что клинок не останавливается, вонзается и в его грудь.

Дети кувыркаются в придорожной траве. Один из них поднимается, падает — и больше уже не встает. Остальные не пытаются убежать, они продолжают свою игру — дальше, до самого конца...

Месть не приносит удовольствия. Но только кто решил, что мстят для удовольствия?

Убив последнего, Немхез лишь пожимает плечами, переступает через труп и идет дальше.

Мстят не для удовольствия — не прав был уже тот, первый, оставшийся дожидаться его возрождения в сожженном поселке на берегу. Немхез не мог удовольствоваться одним. При чем здесь удовольствие?

Мстят ради мести.

И Право на месть священно.

Тактика «выжженного взгляда» его не остановила. Ничто не могло его остановить.

Только осуществленная месть. А границы своей мести каждый определяет сам. Бог дает только Право. Только Право на месть.

Они вышли ему навстречу — те, кто решился выйти. И он убил их — всех.

Они бежали от него — те, кто не решался встретиться с ним в бою. Но он убил и их — всех.

— Ты ради этого живешь? — спросил у Немхеза смуглолицый купец, привезший свой цветастый товар в земли воинов в рогатых шлемах.

— Я — живу? — спросил у него Немхез. А потом убил и купца. Раз уж тот приплыл в поисках прибыли сюда, к возвращающимся из разбойных набегов дружинам с Карающей Дланью на щитах — значит, и он виновен в гибели рода Немхеза.

Значит, и он заслуживает мести. Значит, и его семья, и его Народ, и его страна...

Немхез ступил на водную гладь — и униженное море было вынуждено нести его на себе: оно тоже виновно. До сих пор виновно — ибо носит на себе корабли купцов, получающих

прибыль от набегов разбойных дружин, пусть при этом и не сражающихся с ними в одних рядах.

— Я в своем Праве...

— Что за глупость? Так ведь получится, что он имеет право уничтожить весь мир, учитель! — Мальчишка удивлен так, что даже забывает встать, обращаясь к преподавателю.

— Он имеет Право, — спокойно отвечает учитель. Он уже привык к подобному удивлению — и этот мальчишка далеко не первый.

— А что потом? — спрашивает, вспомнив наконец подняться, удивленный ученик.

— А что потом — думай сам, — отвечает учитель. — Расскажешь нам всем на следующем уроке.

Какая-то девчонка за первым столом смеется — и мальчишка краснеет от досады. Да как она смеет?..

И с губ готова сорваться формула просьбы, обращенной к богу.

— Право... — шелестом отвечают касанию пересохшего языка пересохшие губы. И — все. Он замолкает, не договорив — потому что задумывается о том, что будет потом.

Подавится ли девчонка своим гадким смехом? Или он сам порвет ей горло голыми руками, запихивая обратно насмешку? И ведь никто не остановит и слова не скажет — он будет в Праве...

Или придется убить и учителя — улыбающегося с пониманием и сочувствием? И весь класс, хихикающий в кулаки? И этого... Министра образования! За то, что придумал школы и классы, в которых над тобой может смеяться какая-то пигалица с первой парты! И еще...

А что — потом?

— Право... — падает с губ такое тяжелое слово. И — все. Он не решается договорить. Пусть даже и шепотом.

Он думает — что будет потом.

— Хорошо, учитель, на следующем уроке я расскажу, что будет потом.

— А мы все послушаем, — соглашается учитель, напряженно следивший за беззвучным движением губ мальчика. — И я думаю, что и остальные расскажут нам об этом — о том, что будет потом...

После урока девчонка с первой парты подошла к нему:

— Извини. Я не хотела... Просто смешинка в нос влетела...

— Сейчас и в глаз еще влетит, — бормочет мальчишка, насупившись. И вдруг с удивившей его самого смелостью спрашивает, густо краснея: — Давай дружить?

— Давай! — улыбается она. И смеется. Совсем не обидно.

А потом они смеются вдвоем. Смешинка в нос влетела. Что там будет потом?

— Я в своем Праве, — равнодушно пожал плечами Немхез, давая старику в белоснежных одеждах заглянуть себе в глаза и увидеть пустоту.

— Но при чем здесь мой народ? — хрипел старец, умирая, даже не успев поднять для защиты ставший слишком тяжелым за последнюю дюжину лет меч.

— Вы счастливы. А у меня это отняли — мой народ, мое счастье, все.