Пишта в Древнего и верил и не верил. Если, проснувшись ночью, мальчишка вспоминал о Неотвратимом взгляде, он укрывался с головой, воображая, что Древний рядом и только и ждет, чтобы он, Пишта Шукан, выбрался из-под спасительного одеяла. Днем ночные страхи казались глупыми. В самом деле, зачем Ему мухи или жабы? Отчего Он появляется лишь на вершине Лета, почему не вредит деревьям и кто может о Нем знать, если Его никто не видел?

Последний День Страха был без малого три сотни лет назад, если вообще был, а может, все это и вовсе выдумки? Правду сказать, Пишта утром полез на крышу отнюдь не за воробьями. Ему хотелось утереть нос всем замковым мальчишкам, а заодно посмотреть на Древнего, если тот и в самом деле пролетит над Риссой. Шукан-младший был уверен, что Древний его не заметит. Так оно, скорее всего, и было, но вот от отца спрятаться не удалось, и теперь придется сидеть в душном подвале и слушать, как молится монах Янош. Хорошо хоть герцога можно как следует разглядеть. Если б они не запоздали, пришлось бы торчать в дальнем погребе. Так, конечно, удобнее, зато совсем скучно. Юный Шукан втихаря принялся рассматривать Балинта, про отвагу и удаль которого при жизни слагали песни. Полководец почувствовал на себе взгляд и поманил Пишту к себе.

— Твой сын, Шуканэ?

— Да, сударь.

— Сколько ему?

— Десять. Разбойник каких мало, потому мы и подзадержались.

— На крышу полез? — участливо спросил Балинт.

Пишта залился краской и кивнул головой.

— Правильно, — неожиданно одобрил герцог, — если бы мне в День Страха было десять лет, я бы тоже полез поглазеть на Древнего. Имре, — Риссаи обернулся к вошедшему темноволосому юноше лет пятнадцати, — что там?

— Я объехал вокруг замка и обошел дворы. Все в порядке, но Оно приближается. Это точно.

— Вот как? — сильная рука сжала плечо Пишты. — Ну, воин, пошли, поглядим вместе.

— Отец, — встрепенулся Имре, — я с тобой!

— Разумеется. — Герцог повернулся к Шукану. — Мы сейчас вернемся. Никого не выпускай. Слышишь? Времени должно хватить, но мало ли...

Капитан замка подал знак пятерым алебардщикам и встал у прохода, хотя никто из спустившихся в подвалы не выказывал ни малейшего желания выйти наружу. Когда Пишта услышал, как сын герцога произнес: «Оно приближается», ему тоже захотелось забиться куда-нибудь в уголок, но Риссаи держал крепко. Втроем они поднялись по крутым серым ступенькам и оказались на залитом солнцем дворе. Такого Пишта Шукан еще не видел и не хотел видеть. Одно дело слушать, что в День Страха все живое и способное двигаться прячется и разбегается, и совсем другое — оказаться на словно бы вымершем дворе.

Было очень тихо, очень душно и очень страшно. Могучие каштаны, веками сторожащие замок, невозмутимо вздымали к небу могучие кроны, но Пишта готов был поклясться, что им страшно, так же как и закрывшимся, словно перед дождем, одуванчикам и словно съежившимся борщевикам, обычно нагло раскидывавшим мясистые листья. Небо было мертвым — ни облачка, ни птицы, ни хотя бы бабочки или мухи. Пишта глянул под ноги — здесь неподалеку проходила муравьиная тропа, но насекомые исчезли. Сказка оказалась правдой — все, что могло спрятаться, спряталось.

— Я не думал, что это правда, — герцог словно подслушал его мысли, — даже когда стали прибывать гонцы, а алийский шар начал светиться...

Про алийский шар Пишта слышал от отца. Странная вещь, присланная заманским султаном одному из древних королей в обмен на право похоронить убитого в битве брата. Обычно молочно-белый и холодный, шар этот по мере приближения Дня Страха наливался тревожным багровым светом, становясь сначала теплым, а потом горячим. Кто и когда создал эту вещь, не знал никто...

—Стой тут. — Балинт выпустил плечо Пишты, и мальчик вздрогнул, словно пробуждаясь от сна. — Если что, беги вниз и вели отцу закрыть двери. На нас не оглядывайся.

С бешено колотящимся сердцем сын капитана следил, как великий Риссаи, широко шагая, вышел на середину двора и встал, обернувшись лицом на восток, откуда, как рассказывали, и приходил Древний. Пишта на всю жизнь запомнил страшную, давящую тишину, недвижные кроны каштанов и высокого, темноволосого человека, облитого безжалостным солнечным светом. Балинт стоял, положив руку на рукоять своего знаменитого меча, и вглядывался в слепящую даль. Сердце мальчика защемило, и он, нарушив приказ, бросился к герцогу и встал рядом, лишь на мгновенье отстав от Имре. Так для Иштвана Шукана началась служба длиной в жизнь.

Небо на востоке порозовело, словно там собралось взойти еще одно солнце, в лицо пахнуло жаром. Трое во дворе Рис- ского замка стояли и ждали сами не зная чего. Горячий ветер крепчал, разбуженные деревья закачались и зашумели глухо и грозно, воздух наполнился мелкой, скрипящей на зубах пылью.

— Теперь пора, — резко сказал герцог, — возвращаемся.

—Отец, — вскинул голову заметно побледневший Имре, — мне не страшно...

—А мне страшно, — отрезал славящийся своей отвагой на всю Эгорию полководец. — Вниз. И живо!

Пишта не помнил, как они скатились по ступенькам и как он оказался в самом дальнем углу подвала рядом с матерью и сестрами.

Глава 2

От Вечности тоже можно устать, и он устал. Те, Кто Были Раньше, видели рождение и расцвет этого мира, а ему достался вечер, холодный, бесконечный вечер. Он хотел одного — покоя, но покой нужно заслужить. Нужно найти живое создание, способное вместить Силу и Знание, открыть ему цену Крови, Власти и Золота, и лишь после этого можно уйти на покой. Как же он устал, раз за разом пролетая Древним Путем и не находя никого. Их род проклят, они обречены нести свое могущество в одиночестве, не имея права даже на смерть. Их время, время золота и огня, миновало, на земле расплодились жалкие создания — он может убивать их тысячами, но зачем это ему? Он хочет только свободы и покоя.