Шрифт:
— Ложитесь, дядя, умоляю вас.
И тут начали стучать в дверь. Тихо, потом громче.
— Это ветер. Да, ветер.
— Иди, открой, Магди, не бойся!
— Докторша Нора, откройте!
— Это Калантар!
— Открой! — закричал дядя, не в силах встать сам.
— Голос мамы! Мама пришла, дядя!
Я бросился на улицу. Мама и Калантар… еще двое стариков.
— Мама! От папы письмо.
— Мы пришли, уважаемая докторша, от имени мусульман и всех жителей улицы, — сказал Калантар.
— Прошу, заходите.
— Нет, нет.
Один из стариков, Мекка, злой, трет шею, руки, будто жарко. Второй, Сафар, смотрит в землю, качает головой. И еще какие-то люди бегут, еще дети. Медина возле своих ворот.
И мама все время поправляет волосы.
— Так что же вы решили узнать? Хотя, насколько я понимаю, от имени улицы всегда говорит домоуправ.
— А ты не хитри, не хитри! — Медина подбегает к маме и бьет почему-то себя в грудь. — Бесстыжая!
— Мы очень уважаем вас, докторша. И хотим уберечь от непродуманных поступков, которые, знаете ли, могут бросить тень на вашу семью.
— Магди, ты что здесь делаешь, иди к дяде, я сейчас…
— Почему ты, дочь таких почтенных родителей, жена человека ученого, сама ученая, привела в дом чужого мужчину? — спросил Мекка у мамы, и Медина поддакнула.
— Я врач, он раненый, и я обязана его лечить.
— Он твой любовник! — бьет себя Медина в грудь.
— Вы, наверное, забыли, что идет война. Он раненый, я должна вылечить его. — Мама была очень спокойна.
— А как же ваш муж, инженер? — спросил Калантар. — Я спрашиваю от имени всех мусульман.
— Я бы вам объяснила, Калантар, но ведь вы не поймете… Эркин! — закричала мама. — Не выходи!
Но дядя не послушался. Все отступили, увидев его, бледного, очень больного, еле переступающего через порог на улицу.
— Насколько я понимаю, речь обо мне? — он улыбался как-то очень странно, глаза его блестели. — Что ж, я готов! Обвиняйте меня!
Все молчали. Мама бросилась к нему.
— Магди! Его надо в постель!
— Только не трогайте ее… Она ни в чем не виновата…
— Ведите его в дом, — сказал кто-то. — Ему очень плохо.
И соседи начали расходиться. Калантар, Медина, старики — все исчезли. А мы уложили дядю в постель, и он забылся, потерял сознание.
А утром кто-то разбил о наши ворота сразу несколько бутылок, и порог дома был усыпан осколками.
Это значит, что соседи отвернулись от нас, объявили нам войну.
Что ж, ладно! Посмотрим, кто кого!
Я нашел в чулане банку с черной краской и рано утром перебежал улицу и всю краску вылил на любимые ворота Медины! Пусть теперь позлится!
И еще я решил написать папе, чтобы он прислал мне бомбу.
«Дорогой папа, пришли мне как-нибудь незаметно бомбу. Нет, только не подумай, что фашисты захватили наш город и держат маму в плену и мучают меня, чтобы я перешел на их сторону. Этого вовсе нет, если бы фашисты сунулись сюда, мы бы с Маратом ушли в партизаны и поймали бы самого главного фашиста, когда он проезжал бы на мотоцикле. Мы бы его допросили, а потом…
Я не знаю, что бы мы с ним делали, что-нибудь придумали бы.
Пришли мне, пожалуйста, бомбу. Это очень важно, и без бомбы я просто не знаю, как быть дальше».
Так я сидел и сочинял в уме послание папе, пока не прибежала к нам Медина вся, как ведьма, в черной краске.
— Убили меня! Хотели потопить в краске! Чтобы вы сгорели на медленном огне, чтобы на ваш дом чума налетела!
Мама растерялась от ее крика, а я спрятался. Мама спрашивала, что случилось, но Медина кричала как чумная, и ничего нельзя было разобрать, кроме угроз. Мама не выдержала и закрыла перед ней дверь на задвижку. Медина еще долго кричала и стучала кулаками в дверь, и это действовало на нервы дяде Эркину.
— Ну чего они все хотят? Чего? — не понимал он.
— Не обращай внимания, — сказала мама как можно спокойнее.
— Думал, скоро все кончится — уеду, забуду! Но нет же, нет! И кончится ли все это, Нора?
— Ты обязательно поправишься. Это от зимы, от зимы у тебя все началось снова.
— Ты что-то скрываешь, Нора. Я знаю, как тебе тяжело. Не мучайся со мной, прошу тебя. Отвези меня в больницу.
— Верь мне, все будет хорошо.
Мама вошла в мою комнату, где я спрятался от Медины за шкафом, остановилась у окна и заплакала.