Шрифт:
– Имя какое странное, - сказал он, - нездешнее...
– Имя как имя. Меня вообще Гаврилой зовут. Ничего, живу как-то. А Жан и правда неместный. Африканец. Учился в Москве, женился, осел в Немчиновке. У него там ферма. Я у него и живу.
– Так это тот, который нищих у вокзала кормит!
– вспомнил Максим.
– Странный такой. Над ним ещё все смеются.
– Недалёкие люди, - Гаврила вздохнул.
– Эгоисты.
– Между прочим, такая вот благотворительность быстро развращает. Говорят же: голодающему надо дать не рыбу, а удочку. Иначе вконец обнаглеет.
– Так Жан даёт. У него знаешь, сколько людей на ферме работает. Только удочек-то на всех не хватает.
– Да ладно не хватает!
– возмутился Максим.
– Было бы желание!
– и, помолчав, добавил – ты не думай, я человек добрый, мне их самому жалко.
– Добрый! Яблоки на рынке по полтиннику продавать! Скрылся от суетного мира, а деньги копишь. Зачем они тебе? Матрасы набивать? Думаешь, что такой добрый, потому что к старухам каждый день ходишь, разговоры их выслушиваешь. Да жили они без тебя сто лет и ещё столько же проживут!
Гаврила замолчал. Максим удивлённо разглядывал его лицо, похожее больше на лицо взрослого человека, а не пятнадцатилетнего мальчишки.
– Ну, ладно, пойду я, некогда, - Гаврила встал со скамейки, потянулся.
– Дела.
– Кстати, - обронил он у самой калитки, - у тебя в дальней комнате, в углу пол сгнил. Посмотри на досуге.
Небо излучало удивительный розово-сиреневый свет, бьющий в стёкла, заполняющий собой дом. Максим стоял у окна поражённо рассматривая то, что несколько минут назад считал обычной половой доской.
На потрескавшейся древесине выступали две фигуры, написанные в коричневых тонах – склонившая голову девушка и юноша, за спиной которого угадывались очертания крыльев. Икона – старая, рассыпающаяся в руках, быть может из того самого разрушенного храма.
Знал ли о ней Гаврила? И если знал, то почему не забрал себе? И заходил ли он, вообще, в дом? Максим не выдержал и, не медля ни минуты, отправился в Немчиновку.
На пороге его встретил сам хозяин.
– Нет у нас никакого Гаврилы, - ответил он, тщательно проговаривая каждую букву.
– Не веришь, сам посмотри.
Максим зашёл в дом. За длинным деревянным столом сидело человек пятнадцать детей всех возрастов, чуть дальше люди постарше. Никого из них Максим не узнал.
– Садись с нами, покушай, - предложил Жан и эти слова вышли у него так по-детски трогательно, что было невозможно отказаться.
После ужина сидели вдвоём, беседовали.
«Неужели, ещё есть такие люди, - думал Максим, разглядывая спортивную фигуру африканца – Зачем ему такая жизнь? Что потерял он в забытых Богом русских лесах?»
– Есть у меня одна мечта, - поделился Жан.
– Часовню в Немчиновке построить. Поставить икону, а перед ней лампадку зажжённую повесить. Чтобы она всегда горела. Представляешь, темно, ночь, а в поле крохотный огонёк горит. Мне эта часовня даже ночами снится. Только икону нужно настоящую, правильную...
– Есть такая икона, - сказал Максим, а про себя подумал: «Дурак, куда ты лезешь? Икона старинная, кучу денег стоит. Продашь, будешь до конца дней обеспечен».
– Есть такая икона, - повторил он, отгоняя суетные мысли, - будет тебе огонёк в поле.
Елизавета Романовна, как всегда, ждала его на краю деревни. Максим не поверил своим глазам: сегодня старушка улыбалась.
– Что случилось, бабушка?
– спросил он.
– Радость-то какая!
– Елизавета Романовна приложила руки к груди.
– Немца-то мы побили! Война-то кончилась!
– Кто ж тебе сообщил об этом?
– Кто-кто, да сынок мой Ванечка! Приехал вчера, переночевал, а утром ранёхонько на станцию. Теперича всё хорошо будет. Главное, что войны больше нет. А остальное приложится.
Она всё повторяла и повторяла эти слова, а Максим внезапно вспомнил, совпадение это или нет, что Гаврила как брат-близнец был похож на пропавшего в сорок четвёртом Ивана Андреева. И он никак не мог объяснить подобного сходства.