— Садись, — сказал тихо больной и печально, как-то одними белками, посмотрел на Александра.

Стоящая у дверей жена, уронив голову, плакала.

— Оставь нас, Феня…

Когда она ушла, больной рассказал, что у него язва желудка. Два раза оперировали, но безрезультатно. Он ничего не может есть. Долго лежал в больнице. Но вот уже неделя, как дома.

— В больнице надоело. И ни к чему это… Да и врачи не скрывают.

Праскухин начал торопливо говорить о том, что, возможно, врачи ошибаются… Потом, язва излечима — он читал об этом… Больной скривил губы в улыбку. Александру стало совестно.

— Я за время болезни прочел уйму медицинских книг. Так что мне все известно… Плохи мои дела… Видишь, как… — грустно сказал Кузьмин. — Ну, а как ты, Саша?

Праскухин очень подробно рассказал ему идею «Книга — массам!».

— Я шел сюда специально затем, чтобы договориться с тобой о работе, — закончил он. — Пошел бы, Ваня?

— Пожалуй, да, — вздохнул больной.

Наступила тишина. Слышно было всхлипывание жены в соседней комнате.

— Все время плачет, — раздраженно сказал больной. — За ней это водится — нытье и вечная панихида.

Праскухин почувствовал, как у него самого навертываются слезы.

— Пойду покурю, — сказал Александр. Ему хотелось выйти из комнаты, успокоить плачущую женщину.

— А ты здесь покури, — предложил Кузьмин.

— Могу потерпеть.

— Кури, Саша! Я бы и сам закурил, но ни одной затяжки не выношу: рвет… Что ж ты молчишь? Рассказывай, что слышно? Кого видишь?

Праскухин пожаловался, что не хватает работников.

— Ты знаешь, — сказал Ваня, — у меня есть на примете талантливый химик… Ну-ка, открой шкаф, достань из пиджака записную книжку: там записан его телефон… Я его знаю по Стеклофарфортресту. Беспартийный, но преданный нам человек.

Праскухин записал себе адрес химика.

— Еще кого-нибудь не порекомендуешь?

— Надо вспомнить… А отдел кадров разве не присылает?

— Присылает, но, во-первых, сам знаешь, этого недостаточно. И потом, хочется какое-то ядро сколотить особенно надежных.

Праскухин рассказал о профессоре В. и об Эммануиле Исааковиче.

— Перед уходом к тебе поругался с ним. Пристал, что нам нужен хороший арап.

Кузьмин улыбнулся.

— Он не плохой работник, — продолжал Праскухин, — но каждый раз с ним одна история. В нем очень живучи навыки старого хозяйчика. Вот и сегодня: «Нам нужен арап. Арап все достанет», — и Александр представил Эммануила Исааковича.

Кузьмина это смешило.

— Поскобли меня, Саша, — сказал он неожиданно, потрогав усталыми пальцами заросшую шею.

Праскухин охотно согласился его побрить. Направил бритву, намылил впалые щеки. Изображал развязного парикмахера: «Вас не беспокоит?» Когда он брил подбородок, тепловатый, нехороший запах изо рта больного напомнил о смерти. Праскухину стало невыносимо жаль Кузьмина. Молча добрил его.

Больной посмотрелся в зеркальце.

— Спасибо, — сказал он. — Терпеть не могу шершавости… Даже как-то легче стало… Ко мне заходят товарищи… бреют…

Александру дольше оставаться было тяжело.

— Я пойду, — сказал он. — Тебе ничего не надо?

— Нет… Мне ничего не нужно… Но вот что… Прикрой-ка крепче дверь…

И Кузьмин сказал, что после его смерти у него останутся двое ребят. Девочки. Надо последить, чтоб дети выросли коммунистами.

— На жену не надеюсь… Кто ее знает… Я об этом еще кой-кому говорил, вот и тебя прошу, Александр…

— Обязательно, Ваня… Но зря ты это… У тебя организм здоровый… Язва рассасывается… Я знаю много примеров…

Праскухин чувствовал, что говорит глупости и что ни одному его слову Кузьмин не верит. Больной с грустным презрением, одними белками посмотрел на Александра.

Праскухин пожал влажную руку Вани.

Он пришел домой совершенно расстроенный. Его душили слезы. Александр прислонился к стенке, зажав рукой глаза.

Он не слышал, как в полуоткрытую дверь вошла Нина. Ее поразило отчаяние в фигуре Праскухина. Она испуганно приблизилась к нему, коснулась вздрагивающего плеча.

— Александр Викторович!.. Праскухин!..

Он обернулся и, по-ребячески всхлипывая, сказал:

— У меня товарищ умирает. — Не глядя на Нину, он угрожающе добавил: — Подлая смерть! Вот еще с кем нам предстоит бороться!

Нина смотрела на него зачарованная. Ей хотелось сказать ему что-то очень нежное, но ни слова не могла выговорить. Сдавило горло, и она почувствовала слезы.

— А почему вы плачете, Нина? — спросил Праскухин.

— Я… так… Я очень устала. То есть я не то хотела сказать.

С Праскухиным Нина себя чувствовала умней, значительней и уверенней. Это сказывалось на работе в фабзавуче, на заседаниях художественного совета ситценабивной фабрики — во всей Нининой жизни.