Когда Нина, уже в кожаной куртке Праскухина, на грузовике, вместе с другими восемью коммунистами, все дальше и дальше отдалялась от стройки, она с необычайной остротой, хотя и мельком, ощутила, насколько она изменилась. Раньше она боролась с ветряными мельницами — с лицемерием Владыкина, с приспособленчеством Фитингофа. Это все частности. Булавочные уколы. Мушиные точки на полотне огромной и решающей все борьбы. От исхода борьбы здесь неизбежно будут заживать и все эти царапины на теле нашей великой молодой страны. Да, Нина была честна и добросовестна в своем отвращении к Синеоковым, Владыкиным и Фитингофам. И все-таки реальный удар этим людям наносят не комнатные правдолюбцы, а такие «бодрячки», «чиновники», как Праскухин. Их тысячи, их миллионы этих «чиновников», этих «узких практиков». Они и в сельсоветах, они и в шахте, и в школе пилотов, и на скупо-сбытопункте, и в Совнаркоме. Они ведут всю страну за собой к решительным сражениям. Прежняя Нина, которая со слезами искреннего негодования, сидя на диване вместе с Мишей, клеймила «всех этих» приспособленцев, рвачей и подхалимов, все дальше и дальше уплывала от нее и казалась бессильной маленькой девочкой с лопаткой-копалкой в саду.

Еще странную вещь находила она в себе. Несмотря на то, что она любила Праскухина неизмеримо больше, чем Владыкина, несмотря на то что благодаря Александру она пришла к пониманию всего этого, Нина уж никак не связывала своего участия в этом деле с любовью к Праскухину. Если бы он предал ее, как Владыкин, разлюбил или даже умер, она не могла бы остановиться и не идти в том направлении, которое всем телом, всей кровью ощущала как единственно возможное, правильное и бесспорное. И хотя она в течение этого года стала старше, пьянящее чувство огромного запаса нерастраченных сил молодости радостно кружило ей голову.

Весь день Александр Викторович не забывал о том, что Нина уехала. Он дольше обыкновенного сидел в заводоуправлении. Ходил по баракам, осматривал конюшни. И в конце дня, когда, казалось, уже все сделано, он пошел на комсомольское собрание, хотя собрание было самое обыкновенное и начальнику строительства там нечего было делать. По-моему, сегодня Праскухин придумывал для себя специальные занятия, лишь бы не оставаться одному. Ему не хотелось возвращаться в комнату, где нет Нины.

Поздно ночью он вошел в комнату. Зажег свет. На подушке — Нинин гребешок.

«Как мне грустно без Нины. И зачем она поехала! Как жаль! Надо было ее уговорить, и она бы не поехала. Свободно могла не ехать. Она здесь отдыхала… И какого черта она поехала!.. Не надо было пускать… Вон вы какой, товарищ Праскухин. Вы просто Отелло…»

Александр Викторович иногда сам с собой разговаривал на «вы».

«Нет, в самом деле, зря она поехала. Мне очень грустно без Нины».

Он, одетый, лежал на кровати, курил и думал о Нине…

Праскухин знал, что у него был период подготовки сил перед приходом к полной ясности, что у него тоже был свой, непростой и трудный путь. Но это было давно… На пороге физической молодости… Он застал и полюбил Нину еще не одолевшей до конца этого трудного болезненного роста. Но когда он почувствовал правдивый взгляд ее серых глаз, ее негромкий, как бы думающий голос, он поверил, что она неизбежно придет туда, куда нужно. Он ее очень полюбил, и в этой любви — так же как и в его жадной работе на строительстве, а раньше на фронте, — всегда звучала одна основная ведущая нота. Он хотел всем мозгом, всей волей, всеми мускулами хотел он старое, отжившее заменить новыми, еще не виданными в истории человечества совершенными формами… Да, он, сорокалетний мужчина, с бухгалтерскими усами, всю свою жизнь направил к этой мечте. Какое неточное слово!

Однажды, с трудом пробравшись сквозь черные обледеневшие улицы умирающего города, прославленный мировой писатель вошел в небольшой кабинет к немолодому, утомленному огромной работой человеку. Этот мировой писатель останется в истории литературы как автор гениальных фантастикой и смелостью воображения произведений. Он написал о марсианах, которые, лязгая металлическими суставами, спустились на землю, он писал о людях-великанах, чьи головы скрывались в облаках, о человеке, который сделал невидимым свое тело, и он описал грандиозный город будущего, построенный из невесомого металла и неосязаемого стекла… В рабочем кабинете, с едва скрываемым сожалением разглядывая пожелтевшее лицо небольшого человека в старомодном пиджаке, знаменитый писатель честно поделился своими мыслями относительно близкого печального будущего великой, как он признавался, страны…

Красная Армия отступает под напором более многочисленного и более опытного врага. Заводы онемели в ледяном параличе. Мертвые стены корпусов блещут морозом. Голодные жены рабочих в нетопленых домах своим дыханием согревают детей. Суп из картофельной шелухи — их единственная пища. Железнодорожные артерии перерезаны и застыли в том же леденящем параличе. Люди тысячами падают на улицах, в вокзалах, учреждениях, в этом жестоком морозе, сгорая в тифозном пламени. Невспаханные земли, обледенелые поля на десятки тысяч миль подтверждают близкую неминуемую гибель. Их бедные хозяева черными, потрескавшимися от холода руками тщетно ищут в бесплодной почве прошлогодних семян. Льдяная мгла спустилась над величайшей страной, багровея в закате.

Человек в старомодном пиджаке внимательно рассматривал гостя. Он не прерывал его ни одним словом. Он добросовестно и терпеливо выслушал все то, что имел сообщить ему знаменитый гость. В свою очередь он негромко сказал, что все же не может согласиться с предсказаниями своего собеседника. И к великому изумлению гениального фантаста, стал излагать план грандиозного переворота замерзшей, нищей страны. Этот «неисправимый прожектёр» осмеливался даже называть сроки и указывать главнейшие магистрали, по которым польется сверкающее электричество.

Великий романист недоумевал, снисходительно соболезновал и слегка негодовал, наблюдая этот «ничем не оправданный припадок странного заболевания». И его удовлетворяло только одно — что его писательский багаж пополнился еще одним совершенно неизведанным и загадочным психологическим наблюдением. Впоследствии он поделился с читателями соображениями по этому поводу. Великий и дерзкий фантаст с покровительственным добродушием поиронизировал над тем, кого определил словами «мечтатель из Кремля».