«Посмотрим, — грозил он неизвестно кому. — Еще пожалеете… Кто пожалеет? Ясиноватых? Да ему плевать. Он и не думает о тебе… Мы еще посмотрим!.. Кому ты грозишь? С кем ты воюешь? С кем ты сражаешься… Я не воюю. Я не сражаюсь. Я буду соревноваться… С кем? Конкретно — с кем? С Галузо? Это смешно. С кем соревнуешься? Скажи конкретно, с кем?.. С комсомолом… Это глупо, Миша. Это бессмыслица. Можно соревноваться с Галузо, с Ясиноватых, но с комсомолом! Это невозможно! Комсомольцы есть в Чили и в Праге. В Омске есть комсомольцы и в Гамбурге. В Сан-Франциско есть комсомольцы, в Чикаго, в Севилье, и в Лондоне. В Ельне есть комсомольцы, и в Курске, и в Каире. В Месопотамии есть комсомольцы?»

— Конечно, в Месопотамии есть комсомольцы, — сказал вслух Миша, медленно отошел от глобуса и лег на кровать.

«Всюду на земле есть комсомольцы. Они говорят по-немецки, по-французски, по-итальянски, по-китайски, по-японски, по-тюркски, по-грузински. Нет такого языка, на котором они не говорили бы. Как же ты с ними будешь соревноваться? Есть комсомольцы — врачи, инженеры, шоферы, астрономы, химики, физики, слесари, музыканты, философы, летчики, поэты, монтеры, конькобежцы, портные, сапожники, парикмахеры. Ну как же ты с ними будешь соревноваться? Это самые молодые, самые передовые люди на земле».

Миша вскочил с кровати и снова подошел к глобусу.

«В Австралии есть комсомольцы. В Африке есть комсомольцы, и в Монтевидео есть комсомольцы. Где Монтевидео? Вот Монтевидео».

Миша хлопнул ладонью по пузатому глобусу и поспешно вышел из комнаты.

На столе долго еще вертелся одноногий глобус, мелькая голубыми океанами и черными точками. И нет ни одной точки, где бы не было комсомольца.

На кухне Ксения пропускала сквозь мясорубку мясо. Мясо лезло оттуда густой красной лапшой.

— В Монтевидео есть комсомольцы… Я жрать хочу, как зверь, — сказал Миша и прямо от буханки отломил кусок хлеба.

Когда у Миши бывало скверное настроение, он много ел. Сегодня он заходил на кухню уже пятый раз.

— Зачем щиплешь хлеб? Ты бы ножом, — заметила недовольно Ксения.

— В Монтевидео есть комсомольцы, — не слушая ее, бормотал Миша.

Грызя корку хлеба, он вошел в комнату матери.

Елена Викторовна сидела за письменным столиком и аккуратненько переписывала вчерашний протокол собрания безбожников.

— Вечером меня будут исключать из комсомола, — сказал Миша, как показалось Елене Викторовне, слишком легкомысленно.

— Я не понимаю тебя, — возмутилась она. — Как ты можешь об этом спокойно говорить! Жуя.

— А чего мне волноваться? Я все равно туда не пойду. Пускай без меня исключают.

— Обязательно пойди, Миша. Непременно пойди! — заволновалась мать. — Если у тебя не хватит мужества пойти, я тебя уважать не буду.

— И не уважай, — спокойно согласился Миша и проглотил хлеб. — Чего ходить! Слушать, как будет издеваться Галузо? Очень мне нужно. Лишнее унижение.

— Ты должен пойти. Обязан, — сказала категорически Елена Викторовна и отложила в сторону ручку. — Поступок твой безобразен…

Затем она добавила серьезней, оглядывая Мишу не особенно дружелюбно:

— И ты знаешь, вся твоя недисциплинированность, твоя оторванность, весь твой анархизм — результат того, что в тебе еще много тенденций от старого, капиталистического…

— Мама, почему ты со мной говоришь этим газетным, казенным, противным языком? — перебил ее Миша.

— Можешь со мной не соглашаться, но грубости выслушивать я от тебя не намерена, — сказала обиженно Елена Викторовна и взяла ручку…

— О-о-о, — замычал Миша, схватился за голову, закачался. — Опять этот мучительный, учительный, нравоучительный тон! — и поспешно ушел к себе.

«В Монтевидео есть комсомольцы… Пойду на собрание и скажу им, что они идиоты. Меня нельзя исключать из комсомола. Ну как они этого не понимают? У меня можно отнять билет, но не мировоззрение. Я знаю историю борьбы классов. Я читал Маркса, Энгельса и Ленина. Меня нельзя исключить из комсомола. Все равно как нельзя исключить меня из жизни. Запретить мне умываться, пить, кушать. Это невозможно сделать! Ну как они этого не понимают? Нельзя меня исключить из комсомола. Меня надо рассматривать ни в связи с этим поступком. Меня надо рассматривать диалектически… И все будет не в твою пользу. Не в твою пользу. Не в мою пользу. Вот пойду на собрание, объясню им, и они со мной согласятся. Нельзя меня исключать из комсомола. Никак нельзя!..»

По дороге на собрание ему стало страшно. Если еще два часа тому назад он был уверен, что его не исключат, то сейчас было ясно обратное.

— Меня выгонят, — сказал он тихо и остановился.

Он не знал, пойти ему на собрание или не ходить. Ему стало страшно. Он зашел к Никите Кузьмичу. Миша хотел попросить Никиту, чтоб тот вместе с ним пошел на собрание.

Никита Кузьмич жил в первом домике, как идешь от больницы, у края дороги, а напротив — кузница. Как идешь от больницы, сразу за лесом — солнце, пни и поле. У пней растет земляника, в траве поскрипывают какие-то птицы. Поле уходит вправо, к реке, дорога круто поворачивает влево, перепрыгивает через мостик, вскакивает на гору и ровным шагом идет в город. В канаве ржавые ромашки. Стреноженный конь стоит как вкопанный; все ниже и ниже замшевая губа. Конь дремлет — возможно, ему что-нибудь снится. Возможно, ему снится вода, розовый клевер, дальняя дорога и выхваченный клок сена у убегающей впереди телеги. Возможно, ему снится молодость, теплая шея гнедой подруги. Его связали вожжами, свалили на землю… Человек с ножом нагнулся, мешком накрыли голову… Стреноженный конь как вкопанный, и все ниже и ниже замшевая губа. Конь дремлет, — возможно, ему ничего и не снится…