— …и милостивые государи…

— Во-он! Пошел во-он! Шкура!..

Свист.

Папа, явно возмущенный, нагнулся к дамам, что-то им говорил, но из-за шума ничего не было слышно.

Прибежал Сергей Гамбург и, взволнованный, сообщил:

— Сейчас выведут этих хулиганов. Уже распорядились.

Шум не прекращался. Наверху хлопали двери, как выстрелы. И вдруг сразу стало очень тихо…

— Милостивые государыни и милостивые государи…

Больше никто не перебивал Милюкова. Нина внимательно слушала, но ее клонило ко сну, слипались глаза. Вздрогнула — в ложе смеялись. Она подумала: смеются потому, что она заснула. Смеялись совсем по другому поводу: один из молодых людей, с длинным подбородком, горбоносый, зажал в глазу корку апельсина, точно монокль. Даже папа улыбнулся.

— Не шалите, Надя, — заметила дама, пряча в сумочку перламутровый бинокль.

Нину удивило, что молодого человека зовут женским именем. Надя молча болтнул головой, черные волосы рассыпались по лицу, апельсиновая корка упала. Это тоже всех рассмешило.

— Тш, господа! Неудобно…

Нину опять клонило ко сну. На этот раз ее разбудили громкие аплодисменты. Милюков кончил. Отца не было в ложе.

Нина услыхала, как кто-то со сцены объявил:

— Слово предоставляется учителю гимназии господину Дорожкину.

Она приподнялась на цыпочках и увидела, что на том месте, где только что был Милюков, сейчас стоит папа. Она сейчас же села, от волнения закрыла лицо руками. Валерьян Владимирович обычным теплым голосом, но на этот раз с некоторой дрожью, говорил, что всеми глубоко уважаемый Павел Николаевич нарисовал прекрасную картину будущей свободной России и что он, Дорожкин, вполне разделяет взгляды почтенного профессора — взгляды лучших людей нашей многострадальной родины, но кое с чем он не согласен. Возможно, он ошибается, но ему кажется, что нам не нужны Дарданеллы, и сейчас, когда наши сыновья и братья истекают кровью на полях Польши… (Нина увидела, как течет кровь, словно вода по канавам.) Папа сказал, что война для нас гибельно-бесплодна, в этом надо иметь мужество сознаться и как можно скорей прекратить это кровавое пиршество дьявола… Одна из дам, самая красивая и самая молодая, с пушком на верхней, немного изогнутой губе, блеснула черными мохнатыми глазенышами, произнесла с еврейским акцентом, пожимая плечиками:

— Учитель Дорожкин против. Он не хочет Дарданеллы, — и растопырила ручки.

Это была одна из тех счастливых дам, которые всегда ходят окруженные стайками молодых людей. Что бы эти счастливые дамы ни говорили — всегда пикантно, остроумно и смешно. Сейчас тоже все неудержимо засмеялись.

Нина покраснела, немедленно ушла. Навстречу шел улыбающийся папа.

— Ты куда? — спросил он. — Мы еще с тобой, Нинок, пойдем на банкет. Чествовать Павла Николаевича.

— Я никуда не пойду, — сказала она грубо. — Я хочу спать.

Нине показался отец жалким и неприятным.

Утром папа вошел к ней в комнату.

— Ты не спишь? Почему ты вчера ушла расстроенная?

Она ему рассказала о разговоре в ложе, добавила:

— Противные буржуйки. Я их ненавижу.

Папа не возражал, заметил задумчиво, что вчера на банкете он тоже кое в чем убедился и что Сергей Митрофанович был прав, когда его предупреждал.

В чем был прав Сергей Митрофанович, папа так и не сказал, но с этого дня чаще сидел по вечерам дома. Опять приходил Сергей Митрофанович. Они пили крепкий чай, играли в шахматы.

Раз папа взял гитару и попросил Нину:

— Ну-ка, дочурка, споем.

Нина уселась в уголке дивана, подогнув ноги, перебросила через плечо каштановую косу с синей ленточкой на конце, с очень серьезным лицом подтягивала:

После смерти Пети они пели впервые.

По комнате шагал Сергей Митрофанович, заложив назад руки. У него были сутулые плечи и впалая грудь…

Первого мая папа не пошел на демонстрацию: он плохо себя чувствовал, лежал в кровати. Нина тоже не хотела идти.

Но такой чудесный день… Солнце. Золотой оркестр. На улице так много музыки… Нина не усидела в комнате.

Улица чернела от потока людей, краснела от многочисленных знамен. Медные инструменты сияли.

Шли эсеры, несли темно-красное бархатное знамя, вышитое золотыми буквами: «В борьбе обретешь ты право свое». Это было очень пышное театральное шествие. Некоторые эсеры в красных костюмах. Они пели «Марсельезу». С эсерами шел и Сережа Гамбург. Пожалуй, и Нина пошла бы с эсерами, но не решилась, до того здесь было торжественно-великолепно.

Шли кадеты. Они шли нехотя, с брезгливой иронией на лице; только шедшие впереди пели вполголоса «Марсельезу», а те, которые сзади, ничего не пели. Заметив на тротуаре знакомых, кадеты стыдливо выходили из колонны.

Шли сионисты, несли голубое знамя. Они старательно шли, старательно пели.

Меньшевики шли вместе с Бундом. Они шли шумно, знамена их сгибались, песня то возникала и летела вверх с надрывом, то неожиданно потухала. Они пели «Марсельезу»…

Шли анархисты, несли черное знамя и пели «Черное знамя». Анархисты замечательно пели. Это была очень волнующая песня, и если бы среди них не шагал Гриша Дятлов с гордо поднятой головой, Нина обязательно бы к ним присоединилась.