— Я часто вспоминал нашу поездку.

Нина искренне сказала:

— Как хорошо тогда было!.. «Когда луна свершает путь свой молчаливый, люблю в колодец заглянуть и отскочить пугливо…»

— Все-таки запомнили, — заметил польщенный Синеоков и прибавил: — Это гимназические стихи. Сейчас у меня другие. Настоящие.

Он рассказал, что пишет большую поэму — «Право на жизнь». Нина попросила прочесть поэму.

— Как кончу, с удовольствием прочту. У вас безусловно есть художественное чутье, я доверяю вашему вкусу.

Он проводил Нину до дому. Они условились вместе пойти в театр. Синеоков сказал, что он с Ниной себя чувствует хорошо и непринужденно.

Дома Нина вспомнила, что ей завтра надо раньше встать, нести передачу, что у нее нет платья для театра. Все это было неприятно. Она старалась думать о Синеокове. Он вовсе не такой уж «прилизанный и пустой», как о нем говорил Сережа Гамбург. Он красивый и безусловно талантливый.

Папа сам сказал Нине, чтобы она продала славянский шкаф и купила себе все, что ей надо. Дарья нашла покупательницу. Растворили настежь двери, вынесли шкаф, положили на маленькие саночки и увезли. Нина купила коричневые туфли, фетровые боты, шляпу, шелковые чулки, цветочного одеколону, и у нее осталось еще много денег. В театре она была в голубом платье. Она сидела с Синеоковым в партере. Гуляла с ним в фойе и много разговаривала. В буфете они пили нарзан. Ее отвез домой Синеоков. Завтра вечером он к ней зайдет, и они пойдут в ресторан ужинать.

— Жизнь коротка, — сказал Синеоков. — В ресторане играет музыка и кормят прилично.

Лежа в кровати, Нина решила, что она поговорит с Дмитрием; он попросит своего отца, тот похлопочет, и папу освободят из тюрьмы. Ей казалось, что это очень легко и просто сделать. «Жизнь коротка», — подумала она с улыбкой и, как в детстве, сложилась перочинным ножичком и, счастливая, заснула.

Напрасно она прождала весь вечер: Синеоков не пришел. На следующий день его тоже не было. Нина нервничала. Возможно, он заболел. Или его арестовали. Он все-таки такой свободомыслящий. Может быть, он ее… забыл…

На свидании она поссорилась с отцом. Папа спросил, почему у нее такие круги под глазами.

— Не знаю, — ответила она раздраженно.

— Развратничаешь, — вдруг прошипел отец.

Нина чуть не заплакала от обиды и сказала грубо, скоро ли он уже отсюда выберется. Подал бы прошение.

— Какое прошение? — удивился папа.

— Вот такое прошение. Другие же подают, и их освобождают. Попроси и ты.

— О чем просить? Меня еще ни разу не допрашивали! — негодовал папа. — Я протестовал, но чтоб просить, не чувствуя за собой никакой вины!.. Кто тебя надоумил? — спросил он тревожно.

— Все говорят: стоит подать прошение — и освобождают. Вот и Синеоковы советовали, — соврала она.

— А ты зачем к ним ходишь?

— Так, надо было.

— Ну, знаешь, Нина, я всего ожидал, но такого грубого разговора — никогда. Я подлецом не был и не собираюсь им быть, — отчеканил Валерьян Владимирович…

«Как это несправедливо. Как это все надоело… Сидит там в камере и, наверно, все время в шахматы играет…»

Нина пошла к Синеокову. «Ничего тут плохого нет, — рассуждала она. — Возможно, он в самом деле захворал. Он ко мне хорошо относится. Он мне нравится. Что же тут плохого, если я к нему пойду?» Она зайдет на одну минутку и скажет, что случайно проходила мимо и зашла… Лишь бы не встретиться с его матерью. Нина ее боялась и терпеть не могла еще с тех пор, когда в губернаторской ложе слушала лекцию Милюкова.

Получилось прекрасно. Дверь открыл сам Дмитрий и искренне обрадовался Нине. Они сидели у него в комнате. Синеоков очень извинялся, что не мог тогда к ней заехать. Он очень занят. Все дни сидит дома и работает — заканчивает поэму.

На днях будет его вечер в клубе георгиевских кавалеров, где он будет читать свою новую поэму. А сейчас он прочтет Нине. Ему очень важно ее мнение.

— Но прежде чем читать поэму, я вас напою чаем с кизиловым вареньем и покажу вам свою коллекцию трубок…

В это время в комнату как-то впрыгнула мать Синеокова с певучим, нежным возгласом: «Митя!» В голубых рейтузах и розовой пижаме, похожая на японку. Изумленная, она остановилась у двери и важно, будто сидела верхом на лошади, повернула голову в сторону Нины. Потом, резко отвернувшись, жестким голосом закричала:

— Митя! Это уже слишком! Ты можешь с ними встречаться где угодно, но не водить в дом!

Нина поднялась со стула. Надо было немедленно бежать, но она стояла как прикованная и не могла двинуться с места. У нее отнялись ноги.

— Всякую дрянь! Содержанку чекистов! В мой дом! Я не позволю! — продолжала орать эта маленькая женщина с прелестным пушком на изогнутой губе. Хлопнула дверью и исчезла.

Нина ушла. Ее догнал на лестнице Синеоков.

— Ради бога, не сердитесь… Черт знает, что вышло… Простите маму… Знаете, ведь деда, ее отца, большевики тогда посадили, он заболел и умер… На маме это так отразилось… Она до сих пор не может успокоиться.

Нина слушала, опустив голову. Хотела сказать что-то важное и резкое, но вместо этого, сама не зная почему, наивно напомнила: