— Ты хочешь сказать, что меня могут принять за раба?

— Именно это. Неприятно ведь свободному человеку доказывать, что он не раб.

— Неприятно, — согласился Пифагор. — Но я не привык ради кого бы то ни было менять свои привычки. Даже во дворец Поликрата я явился босиком.

— Поликрата?! — воскликнул Демокед. — Ты знаешь самого Поликрата?!

— А что в этом удивительного? Ведь я самосец.

— Удивительно совпадение — я приглашён на Самос Поликратом и завтра отплываю.

— А на какую болезнь жалуется Поликрат? — заинтересовался Пифагор.

— Этого он не сообщил. Но обещал заплатить за лечение два таланта. Это самый большой гонорар, какой мне приходилось получать. Эгинцы заплатили мне один талант за год, афинский тиран Гиппарх — сто мин за месяц.

— Я вижу, ты врачуешь тиранов, — сказал Пифагор.

— Я лечу всех, кто ко мне обращается. Могу поставить диагноз и тебе.

— Благодарю тебя заранее. Вот сейчас, идя к тебе, я увидел, как живого, твоего отца Каллифонта — таким, каким он был в юности.

— Ты знаешь моего отца? — воскликнул Демокед. — Откуда?

— Из видения. Во второй своей жизни я был рыбаком Пирром. Меня укусила рыба, и нагноилась рука, твой отец Каллифонт в Книде меня исцелил.

— Какого рода эти видения? — заинтересовался Демокед.

— Порой пространство передо мной рассеивается и открываются люди, которых я когда-то знал, при этом я совершенно забываю о нынешней жизни и тех, кто меня окружает теперь. Однажды, ещё в юности, во время болезни я заговорил на никому не понятном языке. Очнувшись, я догадался, что это язык моих предков лелегов. Конечно же я не смог полностью овладеть этим языком. Но они изредка являются ко мне, и я понимаю их речь, которая возвращает меня в давно отшумевшую жизнь. Между мною и тем, кем я когда-то был, нет постоянного общения. Оно приходит от случая к случаю, в самые неожиданные моменты. И тогда я переношусь в тот мир, забывая об этом. Но, возвращаясь в этот, помню и о том. И мне он не безразличен...

— А при каком ветре бывают у тебя видения? — внезапно спросил Демокед.

Пифагор бросил на вопрошающего взгляд.

— При ветре вечности.

— И тебе не страшно в этом мире призраков?

— Первоначально видения меня пугали, и я пытался их избегать. Но затем, обретая мужество, я вновь и вновь погружался в свои глубины и был счастлив, когда мне удавалось заполнить провалы в памяти и вернуть то, что мне когда-то принадлежало.

— Но ведь ты осознаешь, что это призраки?

Пифагор пожал плечами:

— А что ты называешь призраком?

— Не думаю, что это слово нуждается в определении.

— Но всё же?

— Это то, чего нет, чего нельзя взять руками.

Пифагор подошёл к стене и, сняв кифару, сыграл свою любимую мелодию — ту самую, которая ему вспомнилась при возвращении на Самос.

Демокед слушал, откинувшись на сиденье.

— Ты ещё и прекрасный кифаред! — воскликнул Демокед, когда Пифагор перестал играть.

— Так вот, — сказал Пифагор. — В состоянии ли ты взять руками эту мелодию? По твоему определению, это и есть призрак. Но согласись, что такие призраки значат больше, чем кусок дерева, из которого извлекают мелодии.

Демокед подошёл к Пифагору и, приподняв ему веки, так внимательно взглянул на зрачки, словно надеялся отыскать там источник видений своего гостя.

— Я слышу, хлопнула дверь, — внезапно проговорил он, — судя по силе удара, это, должно быть, Милон. Обычно он заходит ко мне в это время. Сейчас проверю.

Демокед удалился и через несколько мгновений появился с приземистым мужем атлетического телосложения.

— Я думаю, — проговорил Демокед, подводя Милона к гостю, — что Милон согласится стать твоим провожатым. Он совершает длительные прогулки ежедневно.

Милон молча кивнул.

— Пойдите договоритесь. Посетители меня заждались.

Когда Пифагор и Милон удалились, Демокед приоткрыл дверь и выкрикнул:

— Аристофилид!

В лесху вступил больной.

Всю дорогу Милон занимал Пифагора рассказами о Кротоне, который, если ему верить, не имеет себе равных во всей Великой Элладе по удобству положения и красоте окрестного леса, известного у местных жителей под именем Силла.

— Чем идти в Сибарис, лучше бы мы с тобой побродили по Силле. Там сосны стоят как колонны, поддерживая небо. И кто только сюда за ними не едет! К тому же ещё и смола. Лучше нашей только фракийская. Демокед установил, что смолокуры не болеют лёгкими — смоляной дух целебен.

— Сосны — это хорошо, — отозвался Пифагор, отвечая давним своим мыслям. — Я помню сосны горы Иды. Когда дует ветер с Геллеспонта, они гудят по-особому, и кажется, что по ним, как по струнам кифары, ударяет плектр самой владычицы Кибелы. Я думаю, Милон, что Демокед заблуждается в отношении смоляного духа. Исцелить могут лишь живущие сосны. Существует поверье, что никто не может коснуться сосны Иды топором, не испросив на это разрешения богини. Ахейцы, осаждавшие Трою, в пылу победы об этом забыли. И сосны их кораблей ломались под ветром, как высохшие ветки.