Разговор был и впрямь долгим. Если раньше отец мало интересовался двадцатилетними странствованиями сына, об этом последнем, длившемся менее года, он хотел знать всё, особенно то, что произошло после прибытия в Эрик, ибо о том, что было раньше, он успел выспросить у Леонтиона.

После одного из бесчисленных вопросов, которыми Мнесарх прерывал рассказ, Пифагор подумал:

«А ведь верно говорят — что стар, что млад. К отцу вернулась любознательность, о которой я не мог знать, ведь для меня он всегда был взрослым».

Когда расспросы дошли до прибытия кораблей в Навплию и встречи с Эвномом, Пифагор перебил:

— А теперь твой черёд, отец. Ты ведь тоже странствовал. Как тебе удалось вырваться с Самоса? Тебе помог Эвпалин?

— Нет. Эвпалин был ещё на острове, когда ночью, дней через десять после твоего ухода, раздался стук. Я зажёг светильник и открыл дверь. И прежде чем пришелец назвался, я его узнал — ведь я его видел во сне вместе с тобой в день твоего возвращения.

— Ты хочешь сказать, что это Абибал?! — удивился Пифагор.

— А кто ещё другой? Он повёл меня к своему керкуру.

— Но ведь я не мог ему этого поручить! Как он узнал? Как отыскал наш дом?

— И ты меня об этом спрашиваешь?

— Нет, самого себя. Ну и задал мне Абибал загадку! Надо сказать, что, оставив тебя, я всё время испытывал волнение. Ты ведь оставался заложником. Но я ни с кем не поделился. А что, если это Залмоксис?

— Какой ещё Залмоксис?! Ты мне о нём ничего не говорил.

— Раб Метеоха, сына Мильтиада.

— Какого Мильтиада? Херсонесского?

— Да, афинянина. Залмоксис был со мной на корабле до Кипра. Удивительный мальчик! Конечно же это он прочёл мои мысли и догадался о моём волнении. Только он мог направить к тебе Абибала.

Поликрат и Меандрий шли по огибавшей город стене, разговаривая вполголоса. Внизу пылали костры, и вместе с едким дымом доносился запах горящего жира. Но голосов не было слышно.

— Молчуны, — пробасил Меандрий раздражённо. — Я просил стражей прислушиваться, о чём они говорят, чтобы хоть что-нибудь выведать об их планах. Жарят и жрут баранину! Иногда перебрасываются отдельными словами и так же молча занимаются эросом.

— Жаль, — сказал Поликрат. — Я ещё думал, не подослать ли к ним наших красоток, чтобы они развязали им языки. Наверное, и те, что ворвались к нам в город, были любовниками.

— На всякий случай, — отозвался Меандрий, — я приказал положить трупы в мёд. Если спартанцы захотят их похоронить, можно будет вступить в переговоры. И ещё я подумал: что заставило спартанцев вопреки их обычаям покинуть Пелопоннес? Обещание богатой добычи?

Поликрат прислонился к выступу стены и внимательно посмотрел на своего казначея.

— Допустим. Хотя мне трудно себе представить, как Силосонт смог их уговорить.

— Тогда, — продолжил Меандрий, — мы можем им дать наличными.

Поликрат рассмеялся:

— Но золото ведь ещё у Оройта.

— Хватит и своего.

Меандрий засунул руку за гиматий, и на его ладони заблестела горсть монет.

— Золотые! — выдохнул Поликрат. — Откуда это богатство? Не отыскал ли ты клад Анкея?

— Главк ведь был самосцем, — торжествующе произнёс Меандрий. — Он научил нас сплавлять металлы.

— Я тебя не понимаю.

— Я наплавил тонкий слой золота на оловянные монеты.

Поликрат взял драхму и всмотрелся в неё.

— При свете луны не отличить.

— Убеждён, что и при свете Гелиоса тоже. На зуб же, надеюсь, они пробовать не будут.

Поликрат пожал плечами:

— Как же ты передашь всё это спартанцам? Спустишься вниз или кинешь со стены?

— Пока у меня лишь то, что в ладонях. Закончим работу, тогда и подумаю.

Сразу после прогулки Поликрат погрузился в сон. И приснился ему ящик с золотом и улыбающееся лицо Оройта, дружески похлопывавшего его по плечу.

Пробудившись, он увидел в предрассветном полумраке очертания другого, привычного лица.

— Меандрий?! — воскликнул он. — Что случилось?

— Ушли!

— Кто ушёл? — не понял Поликрат.

— Спартанцы!

— Как спартанцы? Куда?