— Отчего это у вас в Селище так по-разному народ одевается?

— Я только по-немецки говорю, ваше величество, — боязливо, потупив глаза, отвечала та.

— Так ты — саксонка? — теперь уже по-немецки спросил король.

— Да.

— И у тебя тоже нет мужа?

— На небе есть, — сладким голоском отозвалась Мария.

— А кто был твой муж?

— Сапожник.

— Значит, нет его и на небе, — со смехом заметил король. — Туда попадают только те, у кого руки чистые.

Наконец он подошел и к Вуце, передничек которой подсказал ему, на каком языке к ней обратиться. И в королевском ремесле навык — большое дело.

— Сколько же тебе лет, малютка?

— Это одному отцу моему известно.

— Неужто и ты замужем?

— Бант у нее в волосах, ваше величество, — заметил Рошто, стоявший поблизости, и тут же получил под ребро от одного вельможи (хорватского пана или короля Боснии — не иначе!), который шепотом посоветовал ему:

— Учись, старина, порядку. Королю отвечает только тот, кого он спрашивает.

(«Гм», — только и пробормотал старик в ответ и втянул голову в воротник своего кафтана.)

— Есть у тебя какое-нибудь желание? — допытывался король у Вуцы.

— Чтобы меня как можно скорее отпустили отсюда, ваше величество! — откровенно сказала румыночка и грациозно-кокетливо опустилась на одно колено.

— А знаешь ли, дорогая моя, что ты слишком хороша для того, чтобы желать с тобою скоро расстаться.

— Знаю, конечно, мне уж не раз дома пастухи об этом говорили.

— Воистину дикий полевой цветок, — повернулся король к Рошто. — Прямо надо сказать, старик, Селище не ударило лицом в грязь. И что же, много ли еще таких красавиц в деревне?

— Более или менее все одинаковы, — не моргнув глазом ответил Рошто.

Тут король весьма почтил старика, пустившись с ним в длинный разговор. А у Рошто лицо так и сияло гордостью.

Все это время прочие вельможи стояли вокруг в почтительном молчании, словно они были во храме. Не то чтобы хоть словом осмелились с женщинами переброситься, а и смотрели-то на них, будто на образа святые. Тем более странно было видеть, как слуги, которые во время этой великой церемонии кучкой стояли в левом углу зала, без всякого стеснения болтали о чем-то между собой. Вот какова нынешняя челядь! Среди них был и тот носатый, что возглавлял шествие.

Как раз над ними висела на стене какая-то странная картина, изображавшая женщину, а вернее, только ее спину. Это-то произведение искусства и рассматривали бездельники, собравшись в углу.

Носатый объяснял остальным:

— О, этот портрет — дьявольски интересная штука. О нем существует очень любопытная легенда.

— Что вы говорите!

— Вместе с королем Эндре Вторым на Священной земле сражался против сарацинов некий художник по имени Друмонт, который будто бы водил дружбу с дьяволом. Король, получив весть о том, что заговорщики убили его жену *, сильно горевал и сетовал, что у него не сохранилось ни одного ее портрета и он теперь никогда больше не увидит дорогих ему черт. Тогда рыцарь Друмонт и говорит ему: «Мне много раз случалось видеть королеву в Вышеграде, я нарисую вам ее по памяти». И стал писать портрет. Только однажды в бою зацепила и его сарацинская стрела. Король подбежал к художнику, а тот был уже при смерти. Но все же он еще успел сказать тем, кто вокруг него собрался: «Откройте мою сумку и передайте королю лежащее в ней полотно». Король взглянул на картину и удивился. «В самом деле, это она! Но что ты наделал, несчастный Друмонт! Почему ты нарисовал ее со спины?! Лица-то ее я так и не увижу!» Тут умирающий художник приподнялся на локте и говорит: «Не горюй, король! Повесь портрет у себя в приемной, и, если кто-нибудь хоть раз скажет тебе правду, королева повернется к тебе лицом».

— Разумеется, до сих пор королева так ни разу и не повернулась? — заметил высокого роста лакей, полчаса назад шествовавший с зонтиком в руках.

— Нет, один раз это все-таки случилось. Легенда гласит, что портрет сей (мой отец заполучил его в одном из далматинских монастырей) долгое время висел в приемной короля Эндре, оставаясь неизменным. Но вот как-то раз, когда уже действовала Золотая Булла, врывается в тронный зал с саблей наголо некий простой дворянин, недовольный чем-то, и, ссылаясь на Золотую Буллу, кричит: «Ты слеп и зол, король. И я сейчас разочтусь с тобой за все». Тут-то Гертруда повернулась и взглянула на короля и на дворянина, который при виде такого чуда перепугался и вылетел, не помня себя, из дворца.

— Черт побери! — воскликнул одни из бессовестных лакеев, — будь я королем, забрал бы я картину отсюда и повесил бы ее в своей приемной.

Носатый улыбнулся в ответ и возразил вполголоса:

— Ах, что ты, друг мой! Ведь если это поверие — пустая выдумка, то тогда не к чему тащить портрет в Буду. Если же, наоборот, уверовать в магическую силу портрета, тогда мне придется то и дело вышвыривать из приемной либо своих советников — за то, что не хотят говорить правды, либо картину — за то, что Гертруда не хочет повертываться!

В этот миг наряженный в горностаевый палантин король направился к разговаривавшим, и длинноносый сделал несколько шагов ему навстречу.

— Ну как, ваше величество, вы довольны? — спросил «король» вполголоса.

— Очень хорошо, Муйко. Я всегда говорил, что королем трудно только стать. А остальное — проще простого.

— Ну, а теперь что мне делать?

— Теперь первым делом пообещай селищанкам мужчин. А затем отправляйтесь трапезовать. Мы же пообедаем в одной из прилежащих комнат, а я буду заглядывать к вам. Женщины чертовски красивы. Только дичатся немного.