То есть лучше, если бы это было не так, поскольку тот несчастный золотой наполеондоришка, который беременная баба отдала в конце концов лавочнику, но который навеки отпечатался в глазах находившегося в ее утробе дитяти, теперь, приняв столь необычный вид, стал соблазнять и заманивать множество других золотых монет. Венский жид-ростовщик уже в третий раз присылает нам по несколько кульков с золотом, но и от последнего из них у нас осталась только самая малость».

Так лаконично повествует о приключениях барона в Сольне дневник Хорвати (дома в те времена об этом говорили пространнее). Хроникеры других народов тоже упоминают об удивительных глазах Д'Эстани! Странно! Словно глаза, представляющие собой всего лишь шутку природы, имеют какое-то значение для любви? Ведь женщины-то, целуясь, все равно глаза всегда закрывают!

Мы не знаем, чем кончилась вся эта история: кто из них первым обманул другого (именно этот вопрос остается всегда невыясненным), известно лишь, что за Жозефиной последовала некая танцовщица Пепита. С нею владелец Кеккёйского замка исколесил всю Европу, оплачивая счета и драгоценности танцовщицы. И это увлечение тоже влетело барону в копеечку.

Тем временем он достиг совершеннолетия и женился. У людей бедных это называется «образумиться», у больших господ — «пополнить карман». Юная графиня принесла в дом много денег, поэтому барон, отбыв положенный приличием медовый год, снова смог приняться за свое любимое занятие. Он порхал, как мотылек, от блондинки к шатенке, от шатенки — к рыжекудрой красавице. Опасное дело — такое коллекционирование. Охотиться за женскими скальпами ради одного только цвета украшающих их волос! А пока человек перебирает чужие волосы, свои собственные потихоньку исчезают с его макушки. Так случилось и с бароном.

Но, как видно, и это его не образумило. Вот и сейчас он весело скачет по дороге, по которой и до него проследовало немало аристократов и кавалеров.

Горделиво цокает копытами его гнедая кобылица, беззаботно насвистывает всадник. Полной грудью вдыхает он воздух и забавляется созерцанием красочных сценок, разыгрывающихся на дороге. Мир так прекрасен и создан словно специально для него! Не хватает только сотни тысяч форинтов, обещанных ему за судебный процесс. Будучи в хорошем расположении духа, барон охотно пускался в разговоры со знакомыми путниками. У бедного батрака он купил за двадцать форинтов большерогого здоровенного барана, который в Штрацине дрался с быком и, говорят, обратил того в бегство. В селе Крижноц Балашша остановился у колодца и попросил у маленькой девочки испить воды. Та с готовностью протянула ему свой зеленый кувшин, предварительно отерши его носик рукавом платьишка. Барон напился и бросил девочке десятифоринтовую бумажку, сказав:

— Купи себе душистого мыла.

Девчурка обрадованно улыбнулась, но тут же пригорюнилась:

— Подумают, что я украла деньги-то. Очень уж много!

— Много? — нежно посмотрел на нее барон. — А может, ты бы мне свои губки подставила, а не кувшинчиковы?

Барон пришпорил лошадь и ускакал, но капельки яда упали на еще невинный цветочек лилии. Таившийся в ее сердечке бес проснулся, и, пусть барон сам и не воспользовался случаем, лукавый все равно сделает свое дело — для «общей» пользы.

У новинской овчарни выглядывает из-под стрехи можжевеловая ветка *.

Чабан был умным человеком и так решил про себя: есть у меня небольшой виноградник — на нем родится вино, есть перед овчарней большой ясень, под которым вполне уместятся два столика, есть у женушки моей пара милых глаз, ради них с готовностью подзадержатся проезжие люди. Все это можно обратить в деньги, если я сам стану продавать вино! Выхлопотал пастух себе разрешение, и с той поры у него под ясенем всегда сидит по несколько путников.

Вот и сейчас расположились тут насквозь пропыленные уже знакомые нам господа Хорвати и Холеци. Перед ними на столе бутылка вина и кувшин с минеральной водой, а перед столом, уперши руки в бедра, сокрушенно покачивает головой хозяйка корчмы, которой они рассказывают историю с Фильчиком.

Цок, цок, — послышался конский топот.

Чабаниха, обернулась, и ее милое улыбающееся лицо сразу же приняло выражение почтительности.

— О, его сиятельство барон?!

Балашша, увидев за столиком под деревом своего управляющего, сразу же понял, что тот без экипажа.

— Per pedes apostolorum, domine Horvathy? [60] — весело воскликнул он.

— Странная история с нами приключилась, — со смехом отвечал тот.

— Не угодно ли спешиться, ваше сиятельство? — спросила чабаниха.

— Если бы вы, милочка, подержали моего коня…

— Конечно, подержу. Какая дивная лошадка!

Барон спрыгнул на землю, и управляющему Хорвати теперь уж во второй раз пришлось рассказывать о том, как больной Фильчик хитростью забрался к нему в экипаж и как потом выяснилось, что накануне его укусила бешеная собака. После чего господин Хорвати и его спутник очертя голову выскочили из брички.

— Ну и напрасно, — усмехнулся Балашша, — два раза кряду дали себя надуть!

— Уж не думаете ли вы, ваше сиятельство…

— Не думаю, а даже уверен, что пройдоха просто хотел поудобнее расположиться в вашей коляске.

— Вполне может быть, — подтвердил Холеци.

— Ах, негодяй! Вот позор-то, — почесал в затылке управляющий. — Ну, хорошо же! Не позволю я ему насмехаться надо мной. Все кости переломаю собаке. Так надуть! И ведь как врет, прохвост! Будто по-писаному! Значит, и всю историю с сапожками и бархатными башмачками он выдумал…