— А если их много?

— Не может того быть, дядя Катона! Слишком горды эти псы, чтобы вдесятером на одного нападать.

— Может, лучше будет, если я провожу вас?

— Ну вот еще! — вспылил барон. — Веди коня.

Балашша надел шляпу, снял со стены ягдташ и пошел следом за гусаром по коридору, освещенному «масляным стаканом». Это было весьма примитивное приспособление, представлявшее собою обычный, наполненный растительным маслом стакан, на поверхности которого плавал продернутый через деревянный кружок горящий фитиль.

Светильник отбрасывал вокруг себя грязновато-рыжий крошечный кружочек света, но Балашша даже при его слабом мерцании разглядел преследовавший его нынче призрак. Барон вздрогнул и прошипел:

— Опять эти проклятые башмачки!

Башмачки стояли на стуле перед дверью в спальню Мими. Видно, слуга, вычистив их, поставил на стул, чтобы горничная отнесла утром госпоже. Ну, ничего, отнесет завтра она только один башмачок!

Оглянувшись украдкой, барон быстро наклонился, взял со стула одну туфельку и сунул ее в ягдташ.

Мгновенье он колебался… Не войти ли ему в спальню? Не взглянуть ли на милую, как почивает она там, на белоснежных подушках? Пожалуй, можно бы! А если дверь из коридора заперта, другие открыты. Та, что ведет из спальни в покои. Через щели в старой дубовой двери и замочную скважину из спальни, дразня обоняние, струился тонкий аромат резеды. «Но нет, не пойду к ней! Пусть почувствует маленькая змея всю силу моего гнева и презрения, — решил Балашша и, сжав кулаки, мысленно погрозил: — Нет тебе спасения, если узнаю, что ты все же согрешила передо мной!»

Со двора донеслось ржание его коня.

— Иду, иду! — отозвался барон. Миг спустя он был уже во дворе и легко вскочил в седло.

— Что передать барышне? — спросил старый гусар.

— Ничего, старина, ничего…

Барон чмокнул губами, и скакун стрелой помчался по звонкой лесной дороге. Было еще темно, хотя и не слишком, потому что кроны деревьев окутал какой-то белесый туман. Наверное, дождь к утру собирается. Да когда еще оно будет, утро-то?

Всадник вытащил из кармана часы, но они не тикали. Что ж, поглядим тогда на вечные часы, на величественный небосвод. Он каждую четверть часа показывает время. Только одного его недостаточно, ему нужен еще и такой помощник, как величественный венгерский язык, который, кстати сказать, для обозначения той или иной части суток не нуждается в цифрах. Пока наша земля-матушка, будто ночная бабочка вокруг лампы, облетит за год вокруг солнца, он сможет выразить словами любую пору, любой кусочек дня и ночи: и когда еще чуть брезжит, и когда занимается заря, и когда светает или уже рассвело, на восходе солнца и ясным утром, белым днем или до полудня, и так далее, и так далее. Этот удивительный небосвод ведь только тем и занят с восхода до заката, что беспрестанно меняет свои одеяния — всевозможных цветов плащи и вуали, — да украшает себя алмазами — вечерними и утренними звездами — и прочими блестящими безделушками. Все это важно выучить и знать: в какой час какой наряд на нем бывает. А утром на небо взбирается солнце и своим ликом, разгневанным, красным, словно говорит: довольно бесчисленных туалетов! И на целый день небосвод становится однотонным, молчит и не хочет подавать никаких знаков относительно времени. Сию обязанность отняло у него солнце, которое прямо на поверхности земли показывает людям — с помощью их же собственной тени, — который час.

Балашша поглядел ввысь. На востоке кусочек неба — величиной с передник — сделался молочно-белым. Чуть брезжит. Значит, сейчас около двух часов ночи.

«Слишком рано приеду», — подумал барон и опустил поводья, предоставив лошади выбирать аллюр по своему усмотрению.

Лошадь предпочла идти медленнее. Всадник тем временем мог обдумать поведение Мими, взвесить все свои подозрения. Теперь он имел возможность, не горячась, покопаться в фактах, словах и догадках. Один раз он даже упрекнул себя за то, что не был достаточно мужествен и строг, в другой же — что не был достаточно нежен в обращении с девушкой.

Читатель, по другим романам уже знакомый с ревностью, может прийти к убеждению, что Балашша вовсе не испытывал сейчас этого чувства. Однако это не так. Барон, несомненно, ревновал. Только ревность в нашей обыденной жизни не всегда вскипает с такой силой, как у Отелло. И «зеленоглазое чудовище» вырождается, уважаемые господа и дамы! Не желая обидеть это знаменитое чудовище, я осмелюсь утверждать, что порою оно делается не больше блохи: хоть и кусает человека, беспокоит его, иногда даже спать ему не дает, но разорвать его душу на куски — не может.

Одним словом, в голове барона сейчас не было мыслей ни об убийстве, ни о самоубийстве, и если он вдруг стал сыпать проклятьями, то лишь потому, что начал накрапывать дождь. Балашша надвинул шляпу на лоб и, свернув с длинной торной дороги, пришпорил коня и поскакал по лесной тропинке, что вела прямиком на Дярмат, в надежде, что под ветвистыми деревьями его не так сильно промочит.

Однако не успел он проехать и нескольких шагов, как конь его захрапел и остановился. Это произошло так быстро и неожиданно, что барон еще ничего не успел сообразить, когда из-за кустов на тропинку шагнул какой-то человек и схватил коня под уздцы.

— Что такое? — очнулся Балашша.

— Ничего особенного, господин барон. Я тот самый, с кем вы желали встретиться. Кальман Круди. С добрым утром, господин барон.

— Ах, это ты, подлый жулик! — взревел Балашша, мгновенно выхватил пистолет из ягдташа, взвел курки, прицелился и нажал сразу оба спусковых крючка. Однако ни один из стволов не выпалил. Барон даже зубами заскрежетал от злости.

— Хотел бы я продырявить тебе голову, — прошипел он сквозь зубы.