— Вот так да, — проворчал Млиницкий. — И как это смотрит король поименной список, когда посылает в отставку таких сильных, цветущих людей?

— Поговаривают, будто он собирается жениться на Ягодовской, — продолжал рассказывать новости доктор.

Господин Дружба вспылил:

— Это наглость! Его надо было бы выставить отсюда вон. Как он смеет помышлять об этом!

— Не хватало только, — вставил господин Млиницкий, — чтобы нами, истинными венграми, командовал жандарм!

— Нет, нет, это абсурд, — размышлял вслух профессор Дружба.

— Кто знает? — возразил доктор. — Все женщины одинаковы и умны только до талии.

Дружба заметно волновался; все эти разговоры задевали его за живое, и он нервно стучал пальцами по столу. «Гм, и в самом деле, чем черт не шутит». А ведь где-то в глубине души он и сам таил подобные мечты. Он лишь выжидал, пока девочка выйдет замуж, а Ягодовская подзаработает немного деньжат на своем заведении. И в один прекрасный день он придет к ней и скажет: «Милейшая кумушка, и ты уже в годах, и я старею, но души наши еще молоды. Закрывай свою корчму и давай остаток наших дней, нашу ясную осень проживем вместе, рука об руку. Мой кум Ягодовский будет смотреть на нас с неба и радоваться». Но и до тех пор, пока Ягодовский мог бы радоваться, глядя на них с неба, профессор Дружба каждый день поглядывал на пышущую здоровьем, аппетитную женщину с пышными формами, лелея мысль, что рано или поздно она будет принадлежать ему, — и вот финал… «Нет, этому не бывать, нет, нет и нет, тысячу раз нет! Надо досконально все разузнать».

Поскольку Геркулес еще не пришел в корчму, господин Дружба подозвал к себе Ягодовскую и с деланным безразличием постарался выпытать у нее правду; однако дрожь в голосе все же выдала его.

— Знаете, кума, что говорят о вас в городе?

— Что? — с любопытством спросила Ягодовская, так как очень любила слушать сплетни.

— Почему этот королевский жандарм зачастил сюда?..

Он пристально смотрел вдове в глаза. Она заметно покраснела. Отводя взгляд в сторону, она увидела на шелковице петуха, с аппетитом клевавшего самые спелые ягоды, и тут же принялась кричать, чтобы согнать его с дерева, и размахивать салфеткой, которую держала до этого в руке:

— Кшшш, бездельник! Вы только посмотрите, куда он забрался?

— Оставьте, кумушка, петуха, оставьте, — прервал ее господин Дружба, еле сдерживая улыбку и с упреком в голосе. — Проделками одного петуха нельзя скрыть происки другого петуха. Вернемся же к первому петуху, к королевскому жандарму, или, еще лучше, поговорим о «курочке», любезная пани Ягодовская.

— О какой курочке? — спросила хозяйка, неожиданно повеселев и сверкнув глазами.

Она подвинулась ближе к свету. На ее лице стал заметен нежный пушок, который придавал коже бархатистость спелого персика. Господина Дружбу так и подмывало попробовать его на вкус.

— Мы с вами хотели выяснить, почему это зачастил сюда королевский жандарм? — продолжал господин Дружба.

— Действительно, что ему здесь надо? — спросила в свою очередь Ягодовская, стараясь придать своему голосу безразличный тон и поправляя волнистые каштановые волосы.

— Он намерен жениться на вас, — выдавил господин профессор.

Ягодовская захохотала; она смеялась всем своим существом, и даже в ее голубых глазах прыгали искорки смеха.

— Какая несусветная глупость! — воскликнула она. — И это говорят в городе?

— Именно, — сокрушенно ответил господин Дружба.

— Пусть себе болтают, не могу же я всем рот заткнуть. К тому же не исключено, что он и в самом деле вздумает жениться на мне. Неизвестно ведь, что у него на уме.

— Что? У кого?

— У королевского жандарма. Я знаю только одно, что он ходит сюда, платит за съеденное и выпитое и ничем не отличается от всех других посетителей.

— Стало быть, вы не выходите за него замуж? Значит, это неправда? — облегченно вздохнув, спросил профессор.

Ягодовская протестующе подняла руки.

— Этого только недоставало! Правда, он еще не делал предложения, но если бы даже и посватался… И как это вам могло в голову прийти, господин Дружба? Бог ты мой, надо же вообразить такое! Ведь у меня дочь взрослая, я и живу-то только для нее. Мне воспитать ее надо. Каждую пылинку с нее сдуваю. Я мать, господин Дружба, и больше ничего, и останусь матерью до последнего вздоха. Я пожила свое, пусть теперь живет моя дочь, мое дитя. Ради нее я работаю с утра до ночи, до полного изнеможения, иной раз так устану, что вечером не знаю, как до постели добраться, ни рукой, ни ногой двинуть не могу. Зачем же мне муж? Какая у меня надобность в нем, скажите, дорогой кум Дружба, скажите?..

Она мило и лукаво засмеялась, так что сверкнули белые зубы. Впрочем, несколько из них были золотые.

Эта тирада растрогала Дружбу чуть ли не до слез, и он проникновенным голосом произнес:

— У вас, пани Ягодовская, благородные мысли. Вы бесподобная мать, и я прошу прощения, если чем-нибудь обидел вас. Да, дочь прежде всего, и вот когда она станет счастливой, когда осчастливит того, кто сделает ее счастливой, тогда можно будет подумать и о другом… Да-да, о другом… О том, например… Поджарьте, пожалуйста, мне один ростбиф и приправьте его немножечко чесночком… но только чуть-чуть, пани Ягодовская!