— Откуда же я должна была знать вас?

Марьянский засмеялся и, приглушив голос, добавил:

— С той поры, когда вы еще были девочкой-крестьяночкой.

Лицо Эржи вдруг вспыхнуло, словно факел. Потупив глаза в тарелку, девушка сидела и не хотела больше проронить ни слова.

Михай наклонился к ней:

— Отказываетесь?

Эржи продолжала молчать. Взор ее блуждал с предмета на предмет: он то застывал на каком-нибудь кресле, то перебегал на малюсенькие, цветочками разрисованные чашечки, стоявшие на верхушке серванта, оттуда — на свирепое лицо доблестного Фелициана Заха, на старомодный чепчик тетушки…

— Так вы мне ничего и не ответите?

— То был сон, — пролепетала Эржи. — Тетушка сказала, что все это мне приснилось.

Вот так неуклюже, с трудом, завязался общий разговор, но мало-помалу сотрапезники попривыкли друг к другу, и с каждой новой переменой испарялась и натянутость. Особенно великая заслуга в этом принадлежала вину да граненым бокалам из скленовской гуты, украшенным следующей загадочной надписью: «Испив, положи ты меня отдохнуть. А как встану, налить не забудь». Гости, выполняя просьбу бокалов, пили и клали их на бок, но те, благодаря своим тяжелым, округленным донцам, тут же сами поднимались, так что приходилось наливать их снова и пить, пить.

На почве этой взаимной предупредительности за столом воцарилось настолько отличное настроение, что к концу обеда господин управляющий уже не давал никому и рта раскрыть и во весь голос отпускал шуточки в слуховой рожок старушки — сестры хозяина. Борчани же переругал подряд всех королей мира, в том числе и отечественных, пока за десертом не добрался и до Арпада, который не угодил ему тем, что остановился со своей армией в этом крае, где восемь месяцев зима и только четыре — лето.

Кофе по-турецки подавали в саду. Кёрмёци улучил минутку, чтобы побыть наедине с Михаем.

— Ну, что ты скажешь о девушке, братец?

— Очень хороша и мила, — просто ответил Михай.

— Что верно, то верно! Жаль только, что она не может стать твоей женой.

— Не может? — взволнованно перебил его Михай. — Что вы говорите? Как так не может?

— Нет у них денег, Меа culpa [16] . Ошибся я. Старик промотал большую часть состояния. Ты же слышал его рассказ перед обедом.

Марьянский помрачнел.

— Так что же нам теперь делать? — беспокойно спросил он.

— Выпьем кофе, попрощаемся, а завтра утром — в путь.

— Но…

— Поищем тебе другую. А может быть, и вообще бросим это дело. Видел бы ты в свое время Жужанну. Знаешь, какая краля писаная была! Отдали бы мне ее тогда, я бы обеими руками за нее ухватился. А во что она превратилась? Да я ни за какие сокровища на свете не согласился бы, чтобы такая вот старушенция ездила со мной в одной коляске, спала в одной комнате и называла меня своим «милым старичком».

— Да, но…

— Знаю… знаю… «Букашечка». У тебя только и разговоров, что «Букашечка». Впрочем, это и понятно, когда «Букашечка» так хороша.

— Дело не только в «Букашечке»… не только в ней… — глухим, упавшим голосом возразил Марьянский. — Но, может быть, не стоит так торопиться с выводами? Вдруг наше первое впечатление ошибочно?

— Ошибочно оно бывает в смысле «есть ли», а в смысле «нет» — ошибок не случается.

В этот момент к ним приблизилась Эржи с кофейником и чашечками. За нею следовал Борчани, несший коробку сигар и чубуки; чуть позже приковыляла госпожа Маржон. На кофе пришел и еще один гость — господин Планже, которого хозяин отрекомендовал как «единственного друга дома». Он прибыл не один, а с сынишкой, восьмилетним проказником. Эржике принесла четыре чашечки, значит, господина Планже ожидали. Планже был разбогатевший виноторговец, живший в соседнем доме, из которого он велел проделать калиточку (вероятно, с согласия Борчани), ведущую прямиком в соседний сад, что означало тем самым признание за ним права посещения сада в любое время. Впрочем, у господина Планже был и свой собственный сад, гораздо красивее соседского, и потому дарованное ему право, на первый взгляд, не представляло большой ценности. Однако, поскольку у господина Планже не было жены (она умерла три года назад от черной оспы), а Эржи после полудня всегда находилась в саду, это право все же могло представлять и большую ценность.

Господин Планже был маленький, уродливый, с редкой рыжей бородой и веснушчатым лицом человечек, прочно державшийся на «сорока». Я говорю — прочно, потому что все три года подряд после смерти его жены он упорно отрекомендовывался сорокалетним. Такое нежелание распроститься с сим округленным числом выдавало его твердое намерение жениться. О том же свидетельствовали и его постоянные возгласы и намеки: всякий раз, когда его Мицу (этот милейший озорник, которого Планже, как образцовый папаша, повсюду таскал за собою) бедокурил, разбивая окно или голову школяра, господин Планже вздыхал: «Мать ему нужна». Если же другие не меньшие озорники разбивали голову Мицу, господин Планже опять-таки, вздыхая, говорил: «Мать ему нужна». Эта присказка господина Планже была известна в городке всем, и школяры-третьеклассники однажды даже написали крупными буквами объявление и незаметно прикололи его на спину Мицу: «Мать ему нужна». С этим «анонсом» Мицу прошелся почти через весь город, от самой Клопачки до Нижнего Хутора, повсюду вызывая улыбки и производя большое впечатление в домах с невестами.

Мужчины курили и беседовали. Мицу же со своей рогаткой почти тотчас исчез в кустах смородины — искать воробьев. Госпожа Маржон вязала и быстрыми маленькими глазками старалась по движению губ мужчин угадать, о чем они говорят. (Ибо глухие за потерю слуха получают от богов компенсацию в форме любопытства,) Что же до Эржике, то она удалилась в беседку и погрузилась в чтение какого-то романа.

— Это ужасно, — возмущалась госпожа Маржон, — целыми днями не выпускает из рук книги! Того и гляди, с ума сойдет, так забила свою бедную головку этими выдумками!