Дичи всякой тут было великое множество: из зарослей голубики, покрывающих подножье гор, нет-нет да и выберется, хрустя кустарником, бурый медведь; на луговые родники приходят попить ключевой водицы доверчивые косули; в густолистых лесах водятся глухари и цесарки; а высоко в небе над ними с криком кружит белоголовый гриф.

Затем наступали дни, когда охотничий рог умолкал, разбредались по домам загонщики, перепуганные звери могли отдышаться в своих лесных логовах или на заснеженных склонах, а дикие серны могли снова спокойно разглядывать себя в зеркальных водах Гризовского и иных горных озер. В эти дни воевода Трансильванский разнообразия ради устраивал в своем замке великие празднества в честь Силади, — ведь именно Силади suae aetatis oraculum fuit [37] .

И не только потому, что приходился дядей юному королю и помог ему овладеть короной, но и потому, что был облечен высшей властью в стране. Одна-единственная его сентенция стала «крылатой», но какая! «Справедливость — прекрасная вещь, но сильному она без надобности». Силади и в самом деле не очень-то стремился прослыть справедливым, но, в общем, он был неплохой человек: веселый, мягкосердечный, хотя и весьма вспыльчивый. Судя по его распоряжениям, это был упрямый и напористый, тщеславный, честолюбивый, но вместе с тем и умный государственный деятель. За развлечениями Силади никогда не забывал о политике. С раннего утра, прослушав мессу, которую для него служил отец Амброзиус, регент начинал принимать просителей и депутации, выслушивал гонцов, приезжавших с донесениями из Буды, и отсылал их обратно с приказами, распоряжениями. В то время управление государством еще не сводилось к скучному подписыванию бумажек, и среди печальных и неприятных дел нет-нет да и встречался какой-нибудь веселый эпизод. Вот таким веселым эпизодом был и этот — когда дворецкий Бенедек Шандор доложил регенту, что к нему прибыла делегация женщин.

— Каких женщин? — спросил правитель.

— Из Селища, — отвечал дворецкий.

— Где оно находится, это Селище?

— Моя вотчина, — отозвался «молодой» Дёрдь Доли, незадолго перед тем назначенный себенским губернатором. С ног до головы в глубоком трауре по скончавшемуся на троицын день отцу, он стоял теперь поодаль, в толпе других вельмож.

— Проведите их сюда, — распорядился регент. — Мы охотно выслушаем их хотя бы потому, что они — крепостные нашего Доци.

В залу вошло десять — двенадцать крепких, плечистых, крутобедрых, по-праздничному одетых румынок, в искусно вышитых блузках, в высоких кокошниках, на которых позвякивал стеклянный бисер. Они не были ни очень красивыми, ни молодыми, но, как выразился Пал Банфи, «в худое время и они сошли бы».

Одна из женщин, по-видимому самая старшая из всех, по прозванию Марьюнка, смело подошла к правителю и, упав перед ним на колени, быстро-быстро затараторила по-румынски, будто просо из дырявого мешка высыпала.

Регент, скрестив руки на груди, сначала терпеливо слушал ее, переступая с одной ноги на другую, а затем все же не выдержал и приказал дворецкому:

— Да остановите же ее! И спросите, что они нам принесли.

В те времена существовал такой обычай: каждая депутация всегда приносила что-нибудь в подарок. Конечно, такому большому барину, как Силади, можно было подарить лишь какую-нибудь особенную диковинку: ягненка о двух головах, найденную в земле старинную посудину, монету или невиданный початок кукурузы, поразивший своей величиной всю округу, — словом, какую-нибудь милую безделицу.

— Встань, бестолковая корова! И смотри, больше ни звука, — рявкнул на Марьюнку дворецкий, а затем, повернувшись к регенту, пояснил:

— Ничего они не принесли. Наоборот, у вас просить пришли.

— А что именно?

— Чтобы вы, ваше высочество, дали им мужиков.

— Да они что, с ума посходили? — сердито прикрикнул правитель.

— Они говорят, что, пока у них были мужчины, они не скупились, давали солдат королю. А он-де требовал их много. Теперь же в Селище не осталось ни даже мальчонки малого. Одни женщины живут в деревне. Мужчин всего двое: поп да пономарь, да и те уже к двум черным косцам приближаются. [38] А они, мол, селищанки, только взаймы отдали королю своих мужчин и теперь просят вашу светлость вернуть их обратно, или, коли их уже нет в живых, если они погибли на войне, пусть, мол, дадут им других. Такой, дескать, закон: рука руку моет — ежели король и дальше хочет получать солдат с Селища, то прежде их нужно народить… А посему…

Перевод был прерван громогласным хохотом Силади:

— Ха-ха-ха! Вот это да! Ну и ну! Что ж, оно конечно. (И он снова залился смехом, да таким, что слезы на глазах проступили.) Мужиков, говоришь, надо им? Ну и потеха, черт побери! И это твои женщины, Дюрка? Знать, тугонько им пришлось. Эй, Доци, где ты? Чего ж прячешься, отзовись!

Смущенный Доци стоял у окна и делал вид, что любуется окрестностями, но на зов регента выступил вперед.

— По справедливости сказать, государь, — отвечал он, запинаясь, — мой покойный батюшка действительно так опустошил село для армий его светлости Яноша Хуняди, что в моих имениях теперь и пахать-то некому. Пустуют поля, и я не получаю с них никакого дохода. Видит бог, и мне нужны мужчины, ваше высочество. Но я-то не жалуюсь.

— Потому что среди женщин своих будто сыр в масле катаешься! — хохотал правитель, окончательно развеселившись. — Еще бы тебе жаловаться! Ну и шельма!

Господа улыбнулись и откровенно и беззастенчиво принялись разглядывать румынок, которые, осмелев, тоже заулыбались. Только розовощекий юный дьяк Балтазар стыдливо потупил глаза и, склонившись над протоколом, по обыкновению, занес в него содержание просьбы: сначала выписал замысловатую заглавную букву, обмакнув перо в пузырек с красной тушью, висевший у него на шее, а затем уже черными чернилами из обычной чернильницы и другим пером дописал остальной текст: «Faeminae szelistyenses supplecant viros a rege» («Селищенские женщины просят у короля мужчин»).