— Безопасности? В городе, где мы чужеземцы?

— Я везде чужеземец, мой родной город разорён, и хорошей жизни не будет. А сносная — она вот; Рим силён, скоро мы выберем приличного царя и будем жить в мире и достатке, а после нас наши дети.

— Ненавижу латинян. Они отвратительны, алчны, жестоки, не умеют чтить богов.

— Настоящие этруски тоже алчны и жестоки и никогда не примут нас как равных. Не все римляне латиняне, ты могла бы подружиться с кем-нибудь из жён луцеров. В общем, наш дом будет в Риме. А теперь оставь меня, через час заседание Сената, где мне, скорее всего, придётся говорить; надо собраться с мыслями.

Вибенна вышла с церемонным поклоном, показывая, что подчиняется хозяину дома, а не следует совету мужа и друга. Перпена полежал пару минут, набрасывая в уме речь о дружбе и согласии, как вдруг кто-то принялся колотить в дверь, хотя в этой комнате его строжайше запрещалось тревожить.

На пороге стоял доверенный клиент, грек Макро. Перпена изобразил приветливую улыбку: такой рассудительный человек не станет врываться без причины.

— Патрон, плохие новости, — выпалил Макро. — Может быть, придётся скрыть от домашних. Я присматривал за твоими Ларами, когда пришла госпожа Вибенна, встала перед ними молиться и вдруг ударила себя ножом в живот. Когда я подобрал её, она ещё дышала, но такие раны не заживают. Я отнёс её в пустую комнату позади зала. Что будем делать, оплакивать внезапную кончину или скажем, что она исчезла? Если рассказать всё, как есть, люди могут подумать, что это ты её убил.

— Пускай думают что угодно, обвинить меня на собрании никто не посмеет. Бедная женщина, она ненавидела Рим. Я только что сказал ей, что она останется тут навсегда. Говоришь, перед Ларами? Странное место.

— Перед нишей с Ларами, патрон. Вчера ты добавил ещё одну святыню.

— И ты думаешь, кровь потребовала крови? Быстро же он отомстил! Надеюсь, этого ему хватит.

— Но что делать? Отнести тело туда, где она закололась, чтобы нашёл управляющий?

— Не сейчас. Мне хочется сегодня быть в Сенате, а Отцам не понравится, если я приду осквернённый насильственной смертью в своём доме. Пусть Вибенну найдут после заседания.

Макро повернулся уходить, и Перпена негромко добавил:

— Твоя осмотрительность заслуживает награды, но об этом позже. Я не покупаю твоего молчания и не хочу, чтобы ты так подумал.

К вечеру все римские граждане из ближайшей округи собрались на площади. Сенат совещался с утра, а собрание не полагалось начинать без Отцов. Марк Эмилий со своей скамеечки в первом ряду, отведённом для ветеранов, первых поселенцев, с беспокойством отметил, что молодёжь собралась по трибам. Сабиняне слева, латиняне справа, посередине разношёрстные луцеры. Любимый город скорее всего уцелеет: так долго сенаторы могут обсуждать только планы на будущее. Но похоже, это будет город какого-то одного народа, а не прежний Рим, населённый людьми всех племён, детище великого Ромула.

Марк, один из немногих, искренне скорбел о вожде. Он помнил Ромула могучим полководцем, мудрым законодателем, а не деспотом-самодуром последних лет. Убийство Рема отошло так далеко в прошлое, что уже вообще не вспоминалось.

А молодые люди не скорбели, они ждали, радостно и нетерпеливо. По прихоти судьбы они теперь высшая власть в свободном городе, и игра идёт на все римские земли. За земли стоит бороться, сперва голосами в собрании, а там, если понадобится, и мечом. Славное прошлое, сорок победоносных лет исчезли вместе с основателем.

Наконец, уже на закате, показалось шествие сенаторов. Они не встали, как обычно, в первых рядах народа, а остались позади возвышения, откуда обращался к подданным царь. Головы были покрыты, словно они совершали обряд.

Вперёд вышел Юлий Прокул и бережно положил какой-то длинный свёрток на возвышение, походившее сейчас на временный алтарь. Зажёг факел, будто собирался принести жертву подземным богам, и все увидели святыни Трои и Самофракии, привезённые в Италию праотцом Энеем, святыни, воплощавшие милость богов к Риму. Много лет их не касались смертные, кроме Ромула, сына Марса, и Примы, дочери Ромула. Теперь Прокул возложил на них руку.

Граждане закрыли головы плащами и прошептали священные слова, как перед жертвоприношением.

— Моя рука на самофракийских святынях, — заговорил Прокул. — Вот я втыкаю в землю копьё самого Марса, которое сын Марса держал у своего очага. Если я солгу, да поразят меня эти святыни, а если скажу правду, да будут поддержкой. Обращаюсь ко всем богам и всем римлянам. Вот что мне приказано сказать.

Сегодня рано утром я был на Козьем болоте. Мне явился Ромул, выше и прекраснее, чем при жизни, в сверкающих доспехах своего отца Марса. На совете богов решили, сказал он мне, что, побывав на земле, он вернётся на небо. И ещё сказал — я точно повторяю его слова: «Передай римлянам, что смелость и самообладание вознесут их на вершины человеческого могущества. Для них я останусь навеки богом-покровителем Квирином». Это всё. Поклонимся же Квирину в образе божественного копья.

Нагнув головы, все произнесли слова почитания. Привели барана, закололи перед воткнутым в дёрн копьём. Потом госпожа Прима с прислужницами забрали святыни, Прокул вернулся к сенаторам, а граждане, пробормотав молитву, открыли головы и приготовились перейти к делам посюсторонним.

Слово взял следующий сенатор, молодой сабинянин по имени Велес. Марк огорчился: сабиняне терпеть не могут латинян, Велес же был известен враждебным отношением к Ромулу, а вдобавок недостойным поведением и неуважением к святыням. Но порядок речей, должно быть, установили заранее, чтобы все стороны оказались представлены. В противовес латинскому ветерану Прокулу любимый народом молодой сабинянин. Как бы то ни было, лучше вежливо промолчать и потерпеть неприятного юнца, чем раздувать вражду в такой важный час. Марк сидел и тихо слушал.