И твари дрогнули!

Зимой сорок второго-сорок третьего для них случился Сталинград. А потом были Курск и битва за Днепр, и мы медленно, но неумолимо погнали фашистов назад, дом за домом, километр за километром, город за городом освобождая свою страну, чтобы в сорок пятом прихлопнуть гадину в самом ее логове.

Девятого мая..."

За моей спиной кто-то выбросил пластиковый мешок в контейнер, и я взял себя в руки и выбрался из арки. Выпрямился, вытер глаза.

Все, хватит ныть.

Костяшки были в крови. По темному небу плыли темные облака. Горели редкие фонари. В окнах домов изменчивым светом мерцали телеприемники.

Посасывая разбитые пальцы, я подумал, что надо что-то придумать на девятое мая, чтобы показать людям, какой это на самом деле день.

А то - восьмое...

День памяти вместо Дня Победы.

"Проснитесь!
– чуть не крикнул я окнам.
– Мы еще не проиграли! Пока помним, мы... Я еще не сдался и не дам сдаться вам всем! Мы брали Берлин! Мы, а не американцы. Нарисовали флажок, перерисовали... А победители - мы! Слышите?"

– Костик!
– встретила меня мать в прихожей.
– Что ты так поздно?

Под ее чуть рассеянным взглядом я скинул ботинки, снял куртку и, пряча разбитые костяшки в кармане, завернул в ванную.

– Разбирали полеты у Петра Игнатьевича, - сказал я оттуда.

– Ей-богу, зачем вам это?
– возникнув в дверном проеме, покачала головой мать.

Она подала мне полотенце.

– Потому что День Космонавтики, - сказал я.

– Будто других дней нет!

– Это же наш праздник, мам!

– Это понятно, - мать, послюнявив пальцы, вытерла мне грязь на скуле под глазом.
– Весь измазался со своими полетами.

– Люди должны помнить.

– Заботливый какой! Иди ешь.

– Я не голоден.

– Поговори мне!
– мать стукнула меня пониже спины.
– Вымахал, а ума нет. Живо! Третий раз уже разогреваю.

– Сейчас.

Я сунул голову под струю холодной воды.

На кухне за столом в своем любимом углу сидел отец, водя пальцем по планшету. Небритое лицо его кривила усмешка.

– Привет, - сказал я ему.

– Здорово!
– отец бросил на меня взгляд.
– Свежую серию "Сомбалины" пропустил. Слушай, хорошая серия.

– По тридцатому разу одно и тоже.

Я сел напротив, повернувшись спиной к работающему телевизору, взял из корзинки кусок пшеничного. Мать налила мне миску супа и поставила в микроволновку.

– А вот не скажи!
– возразил отец, выключая планшет и наклоняясь ко мне.
– Там Ле Патр, француз, толстый такой, задумал комбинацию, как развести семейство на "бабки". Он нанимает одного мужика, бывшего военного, чтобы тот проник в дом и выкрал договор, который Кирилл заключил с Пауэром...

– Па-ап, - протянул я.

– Что?

– Он посмотрит, если ему надо будет, Витя, - сказала мать, потрепав меня за плечо.
– Пусть поест.

– Пусть, - согласился отец.
– Но эти фейерверки его до добра не доведут.

Звякнула микроволновка.

– Это был запуск, - сказал я, убирая руки, чтобы мать поставила на стол пышущую паром миску.
– На День Космонавтики.

– Видел. Показывали по городскому каналу.

– Ну и? Круто же!
– сказал я, кусая хлеб.

Отец посмотрел скептически.

– Девку бы нашел!

– Он найдет, найдет, - сказала мать, оглаживая мне челку.

Я мотнул головой и уткнулся в миску.

Несколько секунд я усиленно работал ложкой, выхлебывая суп, вылавливая куски жирного мяса и заедая их хлебом.

Телевизор за спиной напористо предлагал то прокладки, то шоколадные батончики, то средства от простуды.

– А пальцы где оббил?
– спросил отец.

– На празднике, - соврал я.

– Я вот понять не могу, на хрена это вам сдалось?

– Это же ради памяти.

– И чего эта память? К чему она? Она что, делает нашу жизнь лучше? От десятка петард, взорванных над парком, что-то изменилось в стране? Нет, сын. Человеку нужны две вещи: работа и семья. Все! А там уже появляются и комфорт, и всякие прибамбасы, облегчающие существование, всякие посудомойки, хлебопечки, компьютеры.

Я поднял на отца глаза. Располневший, лысеющий в свои сорок два, он уже снова что-то смотрел с планшета.

– Этим нас и купили, - сказал я.