Не знаю. Может, нам придется снимать складские помещения с морозильниками. Это дело города, но городские власти всегда отвечают, что у них нет денег, чтобы привести в порядок мое учреждение. Мне кажется, что они просто забыли, что тут, внизу, есть мы.

— Я напомню эмиру о вас, когда в следующий раз увижу его.

— Да? — с надеждой сказал он. — Как бы то ни было, посмотрите на это. — Он показал мне на старый микроскоп, который, наверное, был новым в те времена, когда доктор Бешарати впервые начал мечтать о том, чтобы поступить в медицинский колледж.

Я уставился в окуляры микроскопа. Увидел несколько помеченных клеток. Это все, что я мог различить. — Что это? — спросил я.

— Срез мускульной ткани Халида Максвелла. Видите тот рисунок разложения, о котором я говорил?

Я понятия не имел, как должны были выглядеть клетки, потому не мог судить о том, как они изменились от выстрела парализатора.

— Боюсь, что нет, — ответил я. — Должен буду положиться на ваше слово. Но вы-то его видите, правда? И если вы увидите другой образец с тем же самым рисунком, то будете ли вы готовы подтвердить, что использовалось одно и то же оружие?

— Я-то да — медленно сказал он. — Но, как я сказал, в суде мои показания не будут иметь веса.

Я снова посмотрел на него.

— Кое-что мы тут получили, — задумчиво сказал я. — Похоже это пригодится.

— Ладно, — сказал доктор Бешарати, провожая меня из «комнаты ужасов в приемную, — я надеюсь, вы сумеете воспользоваться этим и обелите свое имя. Я уделю этой работе особое внимание, сегодня же вечером у меня будут результаты. Если я еще чем-то могу помочь, немедленно свяжитесь со мной. Я тут торчу часов по двенадцать — шестнадцать, шесть дней в неделю.

Я обернулся.

— Это чересчур много для такого места, — сказал я.

Он просто пожал плечами.

— Сейчас у меня дожидаются очереди семь жертв убийства, кроме Халида Максвелла. Даже после стольких лет работы я не перестаю спрашивать себя, кем были эти бедняги, как они жили, что за жуткая история привела их на мой стол. Они для меня люди, мистер Одран. Люди. Не жмурики. И они заслуживают лучшего, что я только могу для них сделать. Для некоторых из них я — единственная надежда на правосудие. Я — их последний шанс.

— Возможно, — сказал я. — Здесь, в самом конце, их жизнь обретает какой-то смысл. Может, если вы сумеете помочь найти убийц, город сможет защитить остальных.

— Может быть, — сказал он и печально покачал головой. — Иногда нет ничего важнее справедливости.

Я поблагодарил доктора Бешарати за помощь и покинул это учреждение. У меня создалось впечатление, что в глубине души он любит свою работу, но в то же время ненавидит условия, в которых ему приходится эту работу выполнять. По дороге из Будайина мне вдруг пришло в голову, что ведь и я могу однажды кончить как Халид Максвелл и что мои внутренности так же будут валяться на столе из нержавейки, а мозг и сердце разрежут на кусочки и будут хранить в каких-нибудь пластиковых пробирочках. Я был рад даже тому, что иду в участок Хаджара — куда угодно, только бы подальше.

Идти было недалеко — из восточных ворот через бульвар аль-Джамаль, затем на юг. Участок располагался через несколько кварталов на углу улицы Валида аль-Акбара. Но мне неожиданно пришлось сделать крюк. У кромки тротуара стоял Папин черный лимузин. На тротуаре стоял Тарик и, судя по его виду, ждал меня. Выражение его физиономии у меня радости не вызвало.

— Фридландер-Бей желает поговорить с тобой, шейх Марид, — сказал он. Он открыл заднюю дверцу, и я скользнул внутрь. Я думал, что Папа будет там, но я был совсем один.

— Почему он не послал за мной Кмузу, Тарик? — спросил я.

Он лишь захлопнул дверь и обошел вокруг машины. Он сел на переднее сиденье, и мы тронулись с места. Вместо того чтобы ехать домой, Тарик повез меня в восточную часть города, через незнакомые места.

— Куда мы едем? — спросил я. Ответа не было. Ох-ох…

Я откинулся на спинку сиденья, спрашивая себя, что творится. У меня возникло жуткое, леденящее душу подозрение. Когда-то очень давно я уже ездил этим путем. Мои подозрения усилились, когда мы повернули и поехали по извилистым улочкам бедняцких окраин города. Блокирующий страх модик делал все, что мог, но тем не менее руки у меня начали потеть.

Наконец Тарик въехал на асфальтовую дорожку за бледно-зеленым бетонным зданием мотеля. Я сразу узнал его. Узнал это от руки написанное объявление: «МЕСТ НЕТ». Тарик припарковал машину и открыл мне дверь.

— Комната 19, — сказал он.

— Знаю, — ответил я. — Я помню дорогу.

В дверях комнаты 19 стоял один из Говорящих Булыжников. Он посмотрел на меня сверху вниз. Лицо его было бесстрастным. Сдвинуть с места этого гиганта я был не в силах, потому просто стоял и ждал, пока он не сочтет нужным войти вместе со мной. Наконец он фыркнул и отступил в сторону так, что я только-только сумел протиснуться внутрь.