И Лунев любил, да, всё-таки любил её такую.

Фройляйн Рита была хорошо подшофе, а потому позволяла всё больше говорить другим. Зенкин пользовался этим на все сто процентов: он беспрерывно нёс какую-то чушь, то и дело взмахивая бокалом. То есть, возможно, это было чушью только для слуха Риты, потому что больше половины слов она уже не разбирала. Ровно как и не помнила, по какому поводу они изначально решили разнообразить жизнь алкоголем.

Эталонный образ Риты немного мутился, его очертания слегка расплывались, совсем как полоски на стенах и тёмное пятно стола, который обыкновенно имел форму правильного прямоугольника. И, хотя ничем серьёзным это состояние пока не грозило, Рита ощущала лёгкую, полусонную тревогу: в своей решимости соответствовать своему идеальному образу она была уверена, но как бы не ошибиться в содержании этого образа… Рябь скачет перед глазами, и всё вокруг кажется таким неустойчивым, не мудрено запутаться и упасть.

Она сконцентрировала взгляд на эталоне — буйной цветной картине, превратила его в маленькую статуэтку, идеальной в своей чёткости и неподвижности, но и этого оказалось недостаточно: статуэтка, какой бы идеальной она ни была, расплывалась перед глазами, — и Рита ужала её ещё больше, превратила в светящуюся точку — теперь уж разночтений не будет, вот за неё и надо держаться. Так же твёрдо, как всегда.

Всегда. Оставаться собой. В любых условиях. При любых обстоятельствах.

«Любой ценой», — подумала она не совсем к месту.

— Богинюшка! — болтал Зенкин. — Не останетесь ли на ночь? Ах, прошу вас!..

— Нет, — отрезала Рита. И добавила. — Я сегодня у Редисова.

Она специально старалась ограничиться короткими фразами и, по возможности, произнести их поменьше, чтобы случайно не сболтнуть чего-то не того. В изменённом состоянии сознания собственные слова и действия воспринимаются изменённо же: кажутся одним, а на самом деле — совсем другое. Думаешь, что ты всё ещё в рамках, а на самом деле давно за них вышел. Думаешь, что так и надо, так бы и поступил всегда, а на самом деле не простишь себе после.

Осторожно… По исхоженным ранее тропинкам… В десять раз осторожнее, когда сознание изменено.

Тут до Риты дошло, что уже довольно долгое время, пока она предавалась размышлениям, Бобров что-то говорил и говорил, кажется, ей.

— Bitte [4] , что ты сказал?

— Я говорю, — повторил тот с широкой пьяной улыбкой, — что ты за человек такой — сегодня с одним, завтра с другим… Знаешь, как такие женщины называются?

— Ich weiss [5] , - её просто неудержимо тянуло на немецкий. — Но ко мне это не относится.

Бобров рассмеялся:

— Конечно, нет! Мы же все знаем нашу фройляйн Риту. Кто назвал бы её…

— Знаете!? — вдруг взорвалась она. — Что вы знаете!?

Туман в голове исчез. Вещи вокруг перестали расплываться, а напротив, приобрели неестественную чёткость и яркость. Будто внезапный прилив ярости наполнил их краской.

Резкая перемена в голосе фройляйн разом оборвала остальные голоса даже через пелену алкоголя. Все глаза с испугом воззрились на неё, когда она вскочила из-за стола, надавив на него расставленными пальцами.

— Что вы про меня знаете, болваны? — выкрикнула Рита. — Думаете, так глянул — и всё, ясно? Думаете, можно понять другого так же просто, как себя? А вот нельзя, нельзя и нельзя! Не-воз-мож-но! С чего вы вообще взяли? Я — не вы, вы — не я. Ihr k"onnt nicht mich verstehen! Nein, ihr k"onnt nicht! [6] — она стукнула бокал об стол. — K"onnt nicht! K"onnt nicht! — снова и снова, с такой силой, что бокал чуть не раскололся.

Зенкин успокаивающе протянул к ней руки:

— Фройляйн, фройляйн, тише, тише, не бейте казённую посуду.

Рита увидела, что она делает, поставила бокал и через секунду со вздохом села на место. Она подперла голову руками и уставилась в пол.

— Я только хотела сказать, что человек — сложное существо, — продолжила она спокойным и несколько уставшим тоном. — Я имею в виду, не человек вообще, с ним всё как раз ясно, а любой конкретный человек. Вы не увидите его глазами, он не увидит вашими. Его жизнь — только его, он с ней наедине, и понять, что он есть, никто не может.

— Сомнительно, — произнёс Редисов. Рита злобно выдохнула и уставилась на него.

— Да, мне тоже так кажется, — согласился с приятелем Зенкин. — А что скажешь про Вивика? В смысле, Вивитова? По-моему, чтобы рисовать такие портреты, нужно улавливать самую суть человека.

— Не знаю, — Рита недовольно скривилась. — Меня нарисовать у него не получилось.

— Почему же? — возразил Редисов. — Очень даже получилось. Твой портрет вместо тебя ставить можно — как есть, ты.

— Я там не похожа на себя, — бросила Рита небрежно, словно её это мало волновало.