Только, конечно, это совсем, совсем не просто. Пока у Лунева было ощущение, что он тыкается в глухую стенку с упорством, которому можно позавидовать, но которое абсолютно ни к чему не приведёт. Оно и понятно: для него писать стихотворение, отталкиваясь от трезвых рассуждений, было всё равно, что руками в толстых рукавицах вращать крошечный кубик-рубик. Тонкие, колеблющиеся слова-образы не задерживались в грубом решете общих фраз и крикливых целей. Диктат одного, тоталитарная система, попрание всех человеческих прав, это неприемлемо… Его поэтическая личность подсказывала, что чутче надо быть. Чут-че. Остановиться и причувствоваться: вход явно с другой стороны.

Парад на площади… Это всего лишь парад. Это мишура, которую специально повесили, чтобы рассмотреть было трудно. Это совсем ничего не значит и так далеко от сути…

«Нет, это проекция, — возразил Лунев. — Красные знамёна, чёрные авто, толпа — сплошная линия людей, без просвета. По всему этому можно восстановить…»

«Если только ты умеешь восстанавливать по проекции от проекции. Ты умеешь?»

«Можно ещё поспорить, что тут проекция и проекция от чего. В любом случае, это штрих, согласен?»

Штрих. Но слишком маленький и слишком сбоку. Даже не портрет — кусочек фона портрета.

«Ещё немножко». Лунев дальше прошёл по бегущей вниз широкой улице, не отдавая отчёта в том, что у него на лице застыла странная злобная улыбка. Так мог улыбаться человек, твёрдо решивший исполнить что-то, независимо от мнения других людей по этому поводу.

Он напишет. В любом случае.

Только почему так тяжело думается? Почему в голову не приходит ни одной мысли, только тяжёлый вязкий кумар, как липкая вата?

А приходилось ли тебе раньше думать над стихами, поэт? Ведь собственные размышления тебе почти не требовались. Надо было ловить на приёмник чужие голоса, проверять: то ли это? Эти слова — действительно те, из другого мира, или помехи связи?

Теперь он сам искал, вторгался туда, где раньше был очень осторожен. Он знал, что хотел написать. Оставалось найти, как. У слов, правда, были другие намерения: они никак не хотели до того, как пришёл Лунев, раздвигая руками ненужные ему теперь лианы странных фраз, и начал искать в потёмках. Поэтому слова в тихом шоке изумились и замолчали.

— Слова, я вам много раз помогал, — сказал он. — Теперь помогите вы мне.

Они не ответили на зов, но Лунев и не думал терять надежды. Они не откажут, — был уверен он. Мы были близки долгие годы, они позволяли мне многое, пускали туда, куда пускают далеко не каждого. Они сильные и они всегда покровительствовали мне. Они не откажут.

Череда улиц и ряды домов сменялись перед Луневым, но он не замечал их. Он знал: за ними скрывается лик идола, — и пытался пробиться к нему, чтобы узнать и сказать: «А, так вот ты какой!» Это означало бы победу, пусть и нелёгкую и за определённую цену.

Пока не получалось. Пока что.

«Тебе надо бы поесть», — сказала себе фройляйн Рита.

«Я не могу», — ответила она.

Желудок сжался мёртвой хваткой, как и всё внутри. С того самого вечера, как стало известно об аресте Кобалевых, судорожное напряжение не отпускало её. Даже дышать было не очень легко, а вот это уже чревато, это уже может закончиться серьёзнее, чем обычная нервотрёпка (да и та больше показушная). Так, надо заканчивать. Успокоиться, в конце концов, и расслабиться: ничего же не случилось. «Вот и умница, улыбнись, тебя ведь не проймёшь всеми этими выходками, скорее сами подавятся, ты только рассмеёшься в ответ».

— Вы совсем ничего не пьёте, фройляйн?

— Не хочу напиваться раньше времени. Вечер только начался, — она жёстко улыбнулась, чувствуя, что совсем не владеет своим лицом, что скулы вот-вот начнут дрожать, что улыбка неестественна и вымучена и отличается от гримасы только целью, с которой появилась.

Да ладно, остальные тоже изображали спокойствие не лучше. Будь освещение не таким сильным, возможно, игра бы ещё прошла, но в ярком свете ламп всё выглядело грубой подделкой. Зал — ну какой же это зал? Залы большие, а тут что? Комната средних размеров, просто находится в помещении, почему-то именуемом «Дворец Культуры», только из-за этого, наверно, и зал. Что касается людей, сидящих за столом и поглощающих крепкие напитки с закусками, то лица их, скорее, выражали не спокойствие, а твёрдое намерение напиться.

— Что-то вы совсем грустные, liebe Herren, — голос прозвучал слишком громко, театрально, почти нарочито. — Так испугались идола?

Ей не ответили. Последний вопрос был не к месту и не ко времени, — Рита и сама уже поняла. Конечно, испугались и, более того, до сих пор в шоке; скажи только, что ты не испугалась, скажи только, что испуг прошёл.

Ещё чуть-чуть и придётся срочно выбегать отсюда, — подумала Рита. Она и теперь уже очень плохо владеет собой, а если сейчас же не сможет взять себя в руки, нервный срыв обеспечен: не из тех, что играются на публику, а спонтанный, неуправляемый и с непредсказуемыми последствиями. Пытаться примириться с внутренним волнением и при этом держаться достойно, — Рита не была уверена, что её хватит и на то, и на другое сразу.