Бормашины, пилы, дрели — в моем распоряжении было множество инструментов, но внимание привлекло устройство, созданное мной самим.

Конструкция с четырьмя механическими многосуставными конечностями, отходившими от блока питания. Я носил ее на спине, как панцирь, так что конечности, по аналогии с броней управлявшиеся автомнемоническими командами, поднимались из-за плеч.

Она была тяжелой, но подъемной для моего трансчеловеческого тела. Ноша стоила усилий, ибо с ней моя эффективность как хирурга возрастала экспоненциально.

— Что ж, давай посмотрим, — сказал я мертвому Этиаду, в то время как конечности щелкали и стрекотали, как разумные, — что кроется в твоей плоти.

Я мечусь между прошлым и настоящим: аудио погружает в воспоминания, но позволяет выплыть к реальности в переходах от одной записи к другой.

На время я возвращаюсь в апотекарион корабля, где моего внимания ждет частично открытая система органов.

Погружаясь в организм подопытного все глубже, я беру образцы тканей из бископии, гемастамена, ларрамана и преомнора. В каждом из них обнаруживаются небольшие новообразования и отклонения. Мокрая от пота бровь дергается в напряжении. Я надеялся, что результаты будут лучше.

В данных обстоятельствах я не могу провести анализ омофагии, уха Лимана, при-ан мембраны, каталептического узла, нейроглоттиса или железы Бетчера.

Но могу определить возможный источник болезни — созревшие прогеноиды в грудной полости подопытного.

Они тоже имеют признаки мутации, медленного разрушения тканей и структуры, которые мне, к сожалению, так хорошо знакомы. Слова аудиозаписи накатывают на меня, заставляя осознать всю важность того, что я вижу на операционном столе.

На моем столе лежит не павший воин, а больной, — реликт, который должен был умереть несколько веков назад, но который выжил благодаря науке и изобретательности. Это, без сомнения, мой самый ценный образец.

— Анализ тканей, взятых у случайным образом выбранных легионеров, показывает, что болезнь покинула наши ряды, однако нас так мало, что можно говорить о вымирании. Для полноты генетического каталога я включил в него свои образцы. Результаты предварительного анализа неутешительны. Необходимы дальнейшие исследования. Если я хочу продолжить изыскания, я должен скрыть собственные результаты, чтобы не попасть под чистку.

Я прекрасно помню, что тогда сделал, как разорвал узы братства, потому что того требовала мечта и холодный, аналитический разум.

Ликеон сидел передо мной, лишенный брони. В его глазах сверкала ненависть. Я держал руку на лексиконе, куда уже было внесено его имя, и старался не думать об узах, которые сейчас разорву.

— И каков же твой вердикт, брат? — спросил он, и я увидел в его глазах, как умирает наша дружба.

Скоро это перестанет иметь значение. Дружба все равно утратила всю ценность, когда на второй чаше весов оказались мои исследования.

Позади щелкал и жужжал хирургеон. Теперь я почти не снимал его и без конца искал способы еще прочнее связать себя с устройством.

— Ликеон, — говорю я. Ты нечист. В тебе…

Ликеон встал и отдал старое легионерское приветствие. Я не ответил, распознав в жесте издевку, но больше не видя в нем смысла. Затем он повернулся к своим палачам, так ничего и не сказав.

Я некоторое время смотрел ему вслед, чувствуя, как слабо дергается нерв под правым глазом, после чего вернулся к исследованиям.

Поразмыслив, я обратился к уходившим стражникам:

— Мне понадобится его тело. Принесите его, когда закончите.

Хирургеон берет последний образец ткани для биопсии, и моя работа завершена. Мне не нужно видеть результаты анализов, чтобы знать: прогноз неутешителен. Разрушения тканей во всех органах. Ожидаемый срок дожития — меньше солнечного года.

Паучьи лапы замирают, ожидая дальнейших указаний.

Я с горечью уступаю.

— Зашейте меня.

Я подсоединил конструкцию к своим нейроимплантатам с помощью нескольких кабелей. Это обеспечило мне полный контроль, а сильный анестетик избавил от боли на время операции.

Однако она длилась долго, и я уже ощущаю по всему телу едва заметное покалывание.

К счастью, конструкция работает быстро. Я чувствую запах сплавливаемых костей, а затем — биоклея, с помощью которого заново собирают мой черный панцирь. И кости, и панцирь со временем восстановятся — точнее, восстановились бы, если б у меня еще оставалось это время, а регенеративные способности функционировали нормально.

На все уходит несколько часов, и к концу процедуры я уже стискиваю зубы и едва не кричу от боли.