А тот в ванной плещется, насвистывает что–то. Опосля вылезает. Лыбится, морда в каплях, волосики свои причесывает передо мной. «Ох, говорит, спасибо! В баню неохота идти. Какая у вас, Григорий, замечательная жена. И вы, видно, хороший человек!»

Ленка на кухню побежала чайник ставить. Тем моментом я, конечно, ласково сообщаю этому культурному гаду. «Помылся?» — спрашиваю. «Очень хорошо помылся, спасибо еще раз!» — «Ну вот, а теперь канай отсюда галопом, чистоплюй. Не то я тебя сейчас вторично умою, так что уж в казенном месте тебя, помытого, будут по кускам стыковать». Заглянули мы друг дружке в глаза, после чего он слов возражения не обрел, схватил чемоданчик… и ходу. Хлоп — дверь. С Ленкой даже не успел попрощаться.

Она мне, конечно, сказала так. «Был ты, Григорий, диким человеком, таким и помрешь. А я с тобой жить не буду, раз ты меня перед людьми позоришь».

Убегла опять на всю ночь. Меня что, Гена, беспокоит. Ладно, допустим, я, со мной можно как хочешь срамониться, я прощу. Так ведь она Виталика бросает.

Ничего ей не важно. Во, баба!

Вагран Осипович тоже выслушал эту историю, хотя делал вид, что читает газету. Он дал Григорию Воско- бойнику дельный совет.

— Надо тебе, Григорий, дурака не валять, а написать ей письмо по месту работы. Где она у тебя служит? Кажется, на радио? Уверяю тебя, общественность всегда будет на стороне рабочего человека. Не для того государство тратит деньги на образование, чтобы они использовали знания во вред пролетариату… Буду откровенен, нагляделся я на этих молодых специалистов с дипломами. Я работаю в кадрах стройуправления, много их, голубчиков, у меня побывало. Каких только слов не наслушался от них. Я им и бюрократ, и зажимщик передового опыта, и рутинер. Они много слов знают, только не знают, когда можно эти слова употреблять, а когда лучше бы воздержаться… Ты сначала трудом докажи, кто ты такой, уж потом выставляй претензии…

День тянулся медленно, томительно, дробился в час по песчинке. Солнце постепенно нагрело палату, в настежь распахнутое окно вливался плотный, горячий, остро пахнущий зной улицы. Афиноген попробовал читать, газетные строчки не вызывали обычного любопытства, черные буквы заголовков никли от зноя. Виски распирала гудящая резина. Огнем горел и поджаривался правый бок. Афиноген терпел, пытался думать о работе, о предложении Кремнева. Он помнил, что обещал еще вчера дать ответ. «Надо бы сходить позвонить, — думал он. — Может, никто не знает, что я здесь». Порой ему казалось, что он проваливается, протекает сквозь матрас. Что–то говорил ему Григорий, потом они спорили о чем–то с Кисуновым, забежала незнакомая медсестра и обратилась к нему с каким–то вопросом, он ответил, но что — не помнил. На обед Люда принесла тарелку манной каши. Он с трудом проглатывал серо–белую мучнистую жижу, не ощущая ее вкуса.

— Перевязывать вас сегодня не буду, — сообщила ему Люда, улыбаясь нежными губками, вздымая нарисованные бровки.

— Жаль. Надо бы посмотреть.

— Не волнуйтесь, больной. Врач лучше понимает.

— Меня зовут Афиноген, можно попросту — товарищ Данилов.

— Я знаю, как вас зовут, больной. Я посмотрела вашу карту, теперь много чего про вас знаю.

— Там написано, что я временно холостой?

— Мне это неинтересно.

Кисунов прислушивался с неудовольствием, наконец вмешался, не утерпел.

— А вы имеете ли право читать медицинскую карту больных?

— Имею, Вагран Осипович. Мы туда сами переписываем результаты обследования.

— И мою читали?

— Вашу не читала.

Наступил час послеобеденного отдыха. Григорий предложил воспользоваться затишьем и перекинуться по маленькой в картишки. Кисунов, как ни удивительно, его поддержал:

— До пяти к нам все равно ни один леший не заглянет.

В его безжалостных прокурорских очах мелькнула неожиданная греховная лукавинка, стало понятно, что не до конца он потерянный для общества гражданин. Бывает, держится человек как скала, все в нем установлено прочно, все подогнано самым лучшим образом: и одежда и принципы, но веет от него холодом, боязно рядом стоять; и вдруг проявит тот же человек слабинку, откроется незащищенной щекой, и станет оттого мил и симпатичен. Так вот и Кисунова Ваграна Осиповича в мгновение ока преобразила эта мелькнувшая лукавинка.

— Во что же играть, — Афиноген улыбнулся, — когда я не шевелюсь почти? Да и денежки у меня в штанах, а где штаны — бог весть.

— Хватило бы силенок карту удержать, — оживился Григорий. — Шайбочек я тебе одолжу. Может, в очешко пока и метнем?

— Самая уголовная игра.

Кисунов смутился:

— Не скажите, молодой человек. Уголовная любая игра, если в нее уголовники играют. Мы, слава богу, люди здесь порядочные. Так — время если убить. Играем без обману. Конечно, я бы предпочел пулечку, но, увы!

Григорий заманчиво загремел мелочью, которой у него оказалось припасено в медяках и серебре не меньше двух полных горстей. Кисунов тоже ловко вывернул из пижамы затейливый кожаный кошелек. Начали играть. Через полчаса у Афиногена на одеяле накопилось рублей восемь — две рублевых бумажки, трояк и куча монет. Он банковал. Вагран Осипович охал, подолгу тянул карту, профессионально, небрежно бросал: «Себе», бил обязательно на целый банк. Григорий осторожничал, карту не тянул, зато долго рассчитывал свои очки. У него часто выпадал перебор. Афиногон смеялся:

— Раздену я вас догола, мужики.

Крупный банк сбил наконец Вагран Осипович и обрадовался, как дитя. Приговаривая: «Пересчитывать нельзя во время игры», — он сгреб мелочь и рубли в карман пижамы. По лицу его блуждала уже откровенно шалая улыбка.

— Все, — вдруг объявил Григорий, печально разводя красные руки, — шайбочки на нуле.

— Так возьми, — кивнул Афиноген на одеяло.

Вагран Осипович суетливо поддержал:

— Бери, Гриша. Не из–за денег играем, ради времяпровождения. Чего такого.