— Странные у тебя представления, Михаил. Мы в институте не занимаемся домашними делами — там у нас люди план выполняют. Твой Карнаухов как раз, по–моему, мало на что способен. Его на пенсию собираются провожать… Сынок арестован? Любопытно… Ошибка, наверное, какая–то.

«Нет у нее никакого жениха!» — в этот момент осенило Мишу.

— Ты чего дергаешься, сынок?

— Нет, папа, я так… Пойду я.

Он спешил в ателье, обдумывая на ходу план вторжения. За квартал до цели припустил бегом. Вошел в ателье. У стола приемщицы — хвост, очередь. В большинстве — женщины. Стены увешаны образцами тканей. Прямо у входа — огромный прейскурант расценок. Прейскурант огромный, но подвешен к самому потолку, цифры и шрифт мелкие — прочитать невозможно. «Сейчас выглянет Светка, увидит меня — совсем глупо», — понял Миша, потоптался для приличия у декоративного прейскуранта, выскочил на улицу.

Света Дорошевич, торопясь, криво загладила брюки, а их ждал в приемной какой–то выгодный клиент. Через минуту в рабочее помещение влетел разгневанный Энрст Львович, волоча брюки за одну штанину.

— Ротозеи! — загремел он. — Опезьяны пезмозк- лые! Руки оторвать за такую клажку. Чья рапота!

— Эрнст Львович, — пропела Света Дорошевич, — какой вы очень рассерженный. Давайте быстрее я переглажу штанишки.

Закройщик, дыша пузом, оторопело озирался. Женщины–портнихи пересмеивались и перешептывались.

— Внимательнее, пожалуйста, Света, — дымясь и остывая, бурчал Эрнст Львович, — так мы всех заказчиков растеряем. Конечно, я понимаю — тепя торопили, — он бросил по сторонам свирепый взгляд.

— Что же вы штанишки не выпускаете из ручек? — мурлыкала Света. — Как бы клиент лишние рублики с собой не унес второпях.

— Света! — задохнулся Эрнст Львович. — Ты мне… такое! Как можно, а?

Затем он сидел на табурете в сторонке, утирая лицо большим серым платком, беспомощно следил, как Света, напевая арию Кармен, аккуратно и скоро переглаживала брюки.

Катерина Всеволодовна Карнаухова заняла очередь за сосисками. Сама она их терпеть не могла — по 2 рубля 60 копеек, ядовитые, с привкусом хозяйствен* ного мыла, но Николай Егорович поедал их, обжаренные с яйцами и помидорами, с наслаждением. Он съедал их зараз по шесть штук. А уж если любил сосиски отец, то не отставал от него и Егор.

Она маялась в очереди, переживала за Викентия. Куда он опять отправился? Отец строго–настрого приказал не выпускать его на улицу. Как же, удержишь! Хлопнул дверью, и был таков.

От печальных мыслей ее оторвало появление бабы Пелагеи, соседки по подъезду, которая с воплем: «Я

тут занимала, когда вас и в помине не было», — вшто- порилась в очередь прямо перед Карнауховой.

Баба Пелагея, пенсионерка, очень здоровая обличьем женщина, подрабатывала шитьем на дому и торговлей сембчками на базаре. За семечками она каждую осень выезжала на неделю в неизвестном направлении. Привозил обратно ее всегда племянник, водитель трехтонного грузовика; он же разгружал и заносил вквар- тиру мешки с тыквенными и подсолнечными семечками, а потом весь вечер пьянствовал у нее в гостях. Как правило, перебрав сорокаградусной, племянник в май-* ке выскакивал на улицу и начинал приставать ко всем проходящим женщинам, сквернословить и безобразничать. Баба Пелагея, наглядевшись на племянника из окна, сама вызывала милицию и после со стенаниями и жалобами подсаживала дорогого родича в зарешеченный фургон. У Пелагеи своего телефона не было и звонила она от Карнауховых, поэтому Катерина Всеволодовна была в курсе всех жизненных обстоятельств соседки. Муж Пелагеи в незапамятные годы удрал «к развратной женщине», дочка вышла замуж за «военного офицера» и улетела на Камчатку.

Карнаухова прикидывала примерный доход бабы Пелагеи. Та получала пенсию — 60 рублей, ежемесячно дочь присылала ей 20–30 рублей. Плюс к этому — торговля семечками и шитье. Нет, не бедствовала Пелагея, хотя и любила навести тень на плетень, устраивала иногда в магазине целые представления, всячески обзывая продавцов, обвешивающих «горемычную нищую старуху».

— Чтой–то обоих сыновьев твоих не видать? — обратилась баба Пелагея к Карнауховой.

— На работе оба, — охотно откликнулась Катерина Всеволодовна, а сердце захолонуло: «Знает про Викентия, старая злыдня!» — Где же ты их увидишь — трудятся оба.

— И Викентий трудится?

— А то!

— Чудной он у тебя работник, Катерина, чудной, подружка. Чуднее не бывает. То он в будние дни дома ошивается, а то в праздники не видать его нигде. Какая, маю, секретная у него должность? А ты все–таки приглядывай за им, подружка. Нынче ихнего брата, секретного работника, не шибко милуют, тоже и суд нынче с матерьми не больно–то советуется. Упекут ведь родненького, как есть прямиком в острог… Посидит он в остроге годов этак пяток, опамятуется, а тады уж целыми днями станет трудиться, как все прочие.

— Не стыдно тебе, Пелагея? — испугалась Карнаухова. — Ну что несешь? Что? Вот вправду язык без костей.

Не стала и в очереди дальше стоять Катерина Всеволодовна. Бог с ними, с сосисками. Плюнула, прибе-. жала домой. Пусто. Никого. Не вернулся еще Викентий.

Вдруг Балкан взвыл ни с того ни с сего и так жалостно взвыл, аж подавился. В отчаянии стебанула его веником Катерина Всеволодовна, он — шасть на кухню, и оттуда опять: у–у–у! у–у–ар!

Вот напасть. Быстрее сунула псу рыбных консервов. Кое–как он утих, начал чавкать.