— Ты чего, Егорыч? — крикнул молодой, вытащив, наконец, "макарова", механически снимая пистолет с предохранителя. — Ты чего упал-то?

Молодой проследил за взглядом Егорыча. Задрал голову: получалось, что Егорыч с ужасом рассматривал звёздное небо. Но на небе не было ничего необычного.

— Во, блин! — растерянно сказал молодой, озираясь.

Он озирался, поворачиваясь на месте, вместе с пистолетом. И палец судорожно прилип к спусковому крючку. Он озирался, и в таком состоянии, казалось, не мог ни о чём думать. Но на самом деле в голове у него проносились картины одна за другой: например, с неба на свалку упал Бэтмен. На полигоне приземлилась летающая "тарелка", и шустрые зелёные человечки с непомерно огромными головами и страшным оружием в руках прикончили не успевшего ничего понять Егорыча и мгновенно улетели. Или вот ещё хорошая версия: среди обитавших на полигоне бомжей появился маньяк. Какой-нибудь новенький из города, выдающий себя за бездомного: решил спрятаться здесь от правосудия, но не стерпел искушения. И… И… И что дальше?

Он снова невольно поднял голову. И на этот раз — показалось — увидел. Какие-то быстрые тени мелькнули над ним, заслоняя звёзды. И далёкий, гаснущий в ночи лай послышался на краю небес.

И тут краем глаза возле здания собачника охранник заметил быструю тень.

Он мгновенно повернулся. Но всё было тихо и пусто, и никто не бродил вокруг собачника с окровавленной лопатой в руке, и никто не прятался в тени.

Молодой сделал несколько шагов. Поднял "макарова", подошёл к дверям собачника, прислушался. Собаки, кажется, тоже беспокоились. Порыкивали — наверное, во сне.

Всё-таки надо заглянуть в собачник, — решил молодой. Откинул крючок, распахнул дверь. И прямо перед собой увидел жёлтые янтарные глаза, смеющиеся и благожелательные. Глаза, которые не обещали ничего дурного. Но в следующий момент глаза вспыхнули неистовой злобой, и охранник, падая на спину, начал стрелять. Он палил во что-то мягкое, тяжёлое, что придавило его к бетонному полу. Он палил и пытался вывернуться, сбросить с себя непомерную тяжесть.

Потом раздался хруст, — боли он почти не почувствовал. И глаза, сиявшие над ним, снова стали благожелательными, как знаменитый ленинский прищур.

Он уже умер, когда рука сама сделала последний выстрел. Но выстрел прозвучал глухо, словно из-под подушки, и пуля увязла в чем-то невероятно плотном и вязком.

Когда охранник перестал биться, Белая подняла голову и, стоя над трупом, оглядела сбившихся в кучку собак.

Они поняли её безмолвный приказ. Скуля, прижимаясь животами к бетону, поползли к трупу. И по очереди, страшась и восторгаясь, ткнулись мордами в горячую пахучую человеческую кровь.

* * *

Кладбище Бактин{3}

Лавров очнулся. Вокруг была какая-то полумгла, и он не мог понять, где он, и что с ним произошло. Он только чувствовал в груди холод и непомерную, щемящую тоску.

Лавров встал на четвереньки, поднял голову.

Прямо перед ним была витая чугунная ограда, а за ней — высокий трёхступенчатый монумент. У подножия монумента, полузанесённые снегом, стояли и лежали голые обручи с остатками бумажных цветов.

С сумрачного неба летел лёгкий снежок. Царила полная тишина, а вокруг, насколько хватало глаз, высились разнообразные каменные плиты, чугунные кресты, и монументы, похожие на пирамиды.

Лавров начал что-то медленно соображать — словно свет забрезжил в тёмной голове.

— Ну, здравствуй, переживший смерть, — сказал кто-то не голосом, а мыслью.

Лавров вгляделся. У подножия монумента лежала огромная серебристая — то ли от снега, то ли от седины, — собака. Она лежала спокойно, вытянув передние лапы, гордо подняв могучую красивую голову. Её глаза сияли мягким светом.

— Кто ты? — глухо спросил Лавров. — Где я?

— Ты дух Ка, возвращённый на землю из подземного Кинополя, собачьего ада, — ответил спокойный голос. — И ты в некрополе, то есть на кладбище. Там, где продолжится и закончится Великая Война.

Лавров опустил голову, пытаясь понять то, чего понять было невозможно.

— Ты неустрашимое и бессмертное существо, обречённое на муки непонимания, — добавил голос. — Но пока не пытайся понять то, чего смертные понять не могут. Понимание придёт к тебе само, постепенно. И ты узнаешь всё, что знают духи.

— Зачем? — почему-то спросил Лавров, имея в виду: "Зачем мне всё это знать?".

Но лежащая серебряная собака всё поняла правильно.

— Затем, чтобы найти покой. Чтобы вернуть свою настоящую человеческую сущность — Ах. Её может вернуть тебе лишь владыка царства мёртвых, Расетау. Он возложит на тебя руки, и ты обретешь покой и бессмертие человеческой души. Пока же ты — Ка. Не человек, но ещё и не мертвец.

— Когда?

— Правильный вопрос, и очень мудрый, — собака прижмурила лучистые глаза. — Тогда, когда ты найдёшь деву, избранную чёрным мохнатым существом, которое люди называют Собачьим богом.

— Богом? — растерянно повторил Лавров.

Собака рассмеялась, чуть оскалив светящуюся пасть.

— Он давным-давно уже не бог. В нём теперь слишком много человеческой крови. Ведь для продолжения рода ему требуется земная женщина, немху. Такая, которую не принимают окружающие. Считают сумасшедшей, или просто больной. В общем, не такой, как все. С каждым новым рождением человеческой крови в нём всё больше, ведь он возрождается только с помощью немху. А ведь когда-то он был бессмертным, как и я. Но по какой-то причине отказался от бессмертия и ушёл к людям, став немху. Сейчас он живёт один, прячась по лесам, по заброшенным домам, забытый всеми — и собаками, и людьми. Часть магической силы у него осталась, и мне неизвестно, что он ещё может или умеет. Сейчас этому бывшему богу, насколько я помню, — если не считать предыдущих перевоплощений, — сто пятьдесят два года, или даже чуть больше. Это — предел. Теперь он начал быстро дряхлеть и терять даже ту силу, которую имел. Ему нужна женщина, и она родит его снова, — нового выродка, который тоже, может быть, проживет лет сто. Ведь с каждым новым рождением его земная жизнь постоянно укорачивается.