– Нашёл, – просто ответил Гай, закинув назад растопыренными пальцами упавшую на лоб челку. Склонившись, он зачищал крупнозернистой шкуркой неровности шва одного из своих изделий.

– И вы ничего о них не знаете? – маленькие блестящие глазки старика остановились на лице Гая. У него большая монументально тяжёлая голова, косой, как будто срезанный лоб, нос с чёткими гранями, словно высеченный несколькими сильными ударами резца; широкий тупой подбородок и почти полное отсутствие губ придают прямому плоскому рту значительность и строгость.

– Нет, – ответил Гай.

– А как же слова, которые вы нацарапали на подставках?

Гай снова оторвался от работы и поднял взгляд. В его глазах мелькнуло подозрение.

– Вы часом не из полиции?

– Если, как вы утверждаете, вы нашли эти фигурки, а не украли, то вам ничего не грозит, будь я хоть агентом самой совести, – отпарировал старик.

– Они что, ценные? – спросила матушка Иверри. Она сидела на корточках у очага, прихлёбывая для согрева кипяток из чашки со сколотой ручкой. Пламя вырастало под её обветренными морщинистыми руками, словно красивый цветок на попечении у заботливого садовника. Иверри терпеливо подкармливала костёр ломаными досками, картонками, тряпками. Ей было не больше пятидесяти лет, но, рано увянув от плохого питания и суровых условий жизни, она казалась совсем старухой.

Иверри смотрела на Гая. Когда она была молода и жила с одним хорошим человека, учителем, он заметил в мальчике способности к изобразительному искусству и посоветовал ему совершенствоваться в мастерстве; он отдал Гая в художественное ремесленное училище, закончить которое тому, к сожалению, не пришлось, но два года обучения там сильно выручили его и Иверри, когда, после смерти учителя, они снова оказались на улице. Их отправили в распределитель, трудоустроили и продлили регистрацию; но кому понравится жить в тесной клетушке общежития для мигрантов и непосильно работать по двенадцать-четырнадцать часов в сутки? Многие сбегают, предпочитая более неустроенную и опасную, но вольную жизнь на чердаках, в подвалах или в прокопченных кострами лабиринтах Заброшенных Верфей.

– Ценные ли они? Кто бы знал, матушка…

Гай задумался. Бродяга по кличке Антиквар всегда говорил, что одна и та же вещь может стоить очень дорого, а может и ничего не стоить, всё зависит от рук, в которых она оказалась. Антиквар был хитёр как бес и невероятно скуп, только так и выживал в Заброшенных Верфях – все догадывались, что если он у кого-нибудь что-нибудь покупает, то уверен, что продаст это минимум вдесятеро дороже. «Я нигде ничего подобного не видел, – заявил он Гаю, разглядывая одну из фигурок, – но, по моему опыту, вряд ли это очень древнее, слишком уж чисто обработаны поверхности – никаких шероховатостей. Да и материал странный, не эбеновое дерево, хотя очень похоже, я видел его не раз, и чёрный палисандр видел, и тёмную кость… Да и не каменные твои фигурки – лёгкие больно. Забери их, Иверри, черти на них начихали, не жди прибыли, наверняка безделушки из какого-нибудь сверхпрочного пластика, который тоннами выпускает химическая промышленность. И грош им цена в базарный день. Я вот у тебя лучше чемодан куплю. Здорово крепок…»

– Моя мать любит рассказывать на рынке, что эти статуэтки обладают магической силой, – вымолвил Гай, найдя глазами старика, – и иногда мне кажется, представьте себе, что в этой болтовне есть доля истины, порой они даже снятся мне, как будто в них содержится что-то живое, некая энергия, душа, которая даже копиям передаётся… Ведь заключена она не столько в фигурке, сколько в самом образе… Такая душа…

– Идея? – подсказал Друбенс.

– Да, пожалуй… И поэтому я стал писать эти слова, пусть у каждой фигурки будет своё имя… Я так долго смотрел на каждую, пока шлифовал и полировал копии, что поневоле думал: создавший их, кем бы он ни был, он ведь в них что-то вкладывал… Взгляните, – Гай встал и подошёл к серванту, где на одной из полок в ряд стояли готовые на продажу статуэтки, – каждая из них – попытка передать суть определённого явления в образе молодой женщины. Вот эта, например… – он взял в руки фигурку девочки с маленьким древесным листочком на ладони – богатство, потому что самое ценное – это жизнь. А эта… – он показал Друбенсу сидящую на коленях девушку с распущенными волосами и разбитым сосудом, прижатым к груди, – время, потому что его не вернуть, как воду, сочащуюся из треснувшего кувшина, ну а это, – Гай коснулся третьей фигурки, стройной женщины в длинном одеянии, смыкающей руками обруч, – смерть – ведь в конце будет то же, что и в начале…

Гость вдумчиво слушал, пощипывая двумя пальцами свою остроконечную бороду.

– Люди лишены способности передавать друг другу мысли на расстоянии. Иногда я об этом жалею, – проговорил он, делая шаг к серванту со статуэтками, – но так ли это на самом деле, – Друбенс встал рядом с Гаем и осторожно взял в руки фигурку девочки с листком, пальцы оставили на ней тёмные следы, повредив тончайший слой гипсовой пыли, осевшей на материале, – художественное творчество, на мой взгляд, призвано служить именно этой цели. Передаче мыслей. Автор может находиться как угодно далеко, на другом конце света, он может быть давно мёртв, в конце концов, но его произведение должно говорить его голосом с каждым, кто на него взглянет. Истинная цель любого художника – именно этот голос, вечный, незатихающий голос, способный пронзать пространство и время; средства выразительности лишь служат ему, делая его звучание чище и полнее, они не являются для подлинного художника самоцелью. Эти статуэтки красивы… но не в этом суть. Содержание произведения никогда не исчерпывается его эстетическим эффектом, как и чувственный позыв к творчеству гораздо глубже его внешних причин. Вы правы, Гай, у каждой из них есть душа.

Иверри копошилась у очага. Волна тёплого воздуха принесла крепкий сладковатый запах обжаренной колбасы. Друбенс проглотил слюну, подумав об её красноватой скворчащей корочке. «Даже если мне и предложат, следует отказаться, хотя я, признаюсь, голоден…» Тут он заметил ещё одну статуэтку, деревянную, она не была ещё совсем закончена, оставалось отполировать нижнюю часть и подставку, она стояла в глубине полки, и другие статуэтки заслоняли её собою.

– Можно? – Друбенс вопросительно взглянул на Гая.

Тот кивнул. Осторожно отодвинув «мечту» – фигуру со светящимся шаром, парящим между ладоней, «возмездие» – девушку с зеркалом и кинжалом, направленным в него, и «судьбу» – существо с двумя головами, глядящими в разные стороны, Друбенс бережно взял в руки деревянную фигурку.

Она изображала мальчика. Юношу. Пробуждающиеся в нём силы природы превращали его в мужчину постепенно, работа их ещё не была закончена совсем, но он уже не был ребёнком – сверкающая дерзость подбородка, посадка головы, развёрнутость плеч – всё это было в нём уже мужское: страстное, сильное, устремлённое в будущее. В то же время такая хрупкость, невинность и чистота читались в изгибах стройных молодых рук, подносящих к губам флейту! «Гений – старик не побоялся этой мысли – гений художника сумел соединить в этой фигурке несоединимое – бесконечную бережную нежность к миру и силу, способную его сокрушить».