Шрифт:
Шаловливый весенний ветерок вдруг распахнул полы цветастого халатика, в который фермерша почему-то была одета, и открылись трусики кремового цвета, и…
Божественно стройные ножки!
Чёрт возьми! Таких аппетитных и сексапильных ног Михаил не видал вообще ни у кого! А казалось бы, женщин-то и их ног повидал – несчитано-немеряно!.. Но эти! Буквально – конфетки! Так и хочется пососать…
Словно невидимый бес толкнул его в спину, и он перешёл дорогу.
У ведра уже раскорячилась какая-то старушка с бородавкой на верхней губе и явственно пробивающимися там же чёрными «усиками»:
– Милочка! Взвесь-ка мне хотя бы полкило – побалую внуков!
– Конечно-конечно, бабушка! Вот, держите.
Бабушка долго рылась в необъятных размеров кошельке – видать, искала остатки от явно более чем скромной пенсии. Но вот деньги наконец уплачены, и довольно улыбающаяся и приговаривающая себе под нос, что «вот Ларс-то обрадуется!», старушка с пакетиком в руке поковыляла прочь.
С точки зрения как раз наличности у Михаила, разумеется, было получше. Он, поперебирав для виду налитые и мягкие ярко-оранжевые плоды, сказал:
– А мне, пожалуйста, взвесьте два.
Девушка, оказавшаяся к его удовольствию, весьма симпатичной и вблизи, откинула голову:
– О! Вы явно знаете толк в… Лакомствах! Какой мужчина! Знаете, я бы вам и всё ведро отдала, только бы посмотреть – такой ли вы красивый и сильный и вблизи!
– Вы намекаете… – Михаил почувствовал, что кровь бросилась в лицо. Его, прошедшего огни, воды, и корабельные бордели, почему-то смутило это столь лобовое «охмурение».
– Ничего я не намекаю. Я вам, симпатичный незнакомец, прямо говорю. Что за часок с вами отдала бы и абрикосы… И вообще – всё, что у меня есть с собой, и из халатика выпрыгнула бы быстрее, чем вы выхватываете свой пистолет из кобуры!
А поскольку замерший, словно свинячий студень, Михаил, настолько поразился, что никак не проявлял внешне, что готов «охмуриться», пасть к её ножкам, сражённый наповал прелестями длинных икр и искристо-призывных глаз, и пригласить наконец милую даму домой, та вдруг словно опомнилась, и закусила губу:
– Простите. Простите меня ради Бога! Вы, наверное, женаты. И – примерный муж и отец. Отвратительный пример вашим детям, конечно, ни к чему.
Я… лучше пойду. – блеск в похожих на кошачьи глазах вдруг потух.
Глядя, как трогательно поникли тоненькие плечики, Михаил подумал, что он – свинья. Ведь знает же, что удел фермерши – работа, работа, работа. И ещё – дети. И что мужья таких женщин, и сами вечно занятые каторжной работой с пяти утра до десяти ночи, не слишком балуют жён любовью и лаской. У них на это просто не остаётся ни времени, ни сил. А тут – такая молодая, привлекательная, ножки – вообще – супер, шея – белая и гибкая, словно у павы-лебеди какой… Да и всё остальное – под стать!.. А он…
– Постойте. Никакой я не семьянин. И если вы ещё не передумали… Выпрыгивать из халатика, я с удовольствием показал бы вам свою холостяцкую квартиру.
Девушка обернулась. Боже! На лице её оказался написан столь неприкрытый восторг, что Михаилу пришлось вздохнуть поглубже – так резануло по сердцу! Да она – просто красавица! Что же за сволочь содержит эту «Мисс Мира» в столь суровых условиях, что та готова буквально броситься в объятия первого попавшегося самца?!
Подойдя к обочине он поднял руку. Такси возникло словно по мановению волшебной палочки.
Дома он в первую очередь поставил ведро Милдред в холодильник: он не собирался брать ни его, ни вообще что-либо за свои «услуги». Когда обернулся – разинул рот.
Милдред действительно оказалась уже совершенно раздетой: лишь чуть сдвинула ножки, и прикрывала грудь тонкой белой рукой – словно повторяла жест Венеры на картине Ботичелли…
Михаил почуял, как обжигающая волна желания прошла от паха до самых кончиков ушей – и протянул руку…
Когда они оторвали уста друг от друга, Милдред захотела, чтобы это произошло в ванной комнате – прямо в фаянсовом корыте, что Михаилу заменяло ванну. Ну, раз женщина хочет…
В ванне оно, разумеется, тоже произошло – под обжигающими и тугими струями душа, да так, что у Михаила просто дух захватило от силы бушующих под тонкой атласной кожей партнёрши, страстей.
Потом это произошло и на кровати: и Милдред побывала сверху, и Михаил. И ощущал он только одно – насытиться этой страстью, этим водоворотом физической близости, невозможно! Но пытаться – надо!
Поэтому когда в замке вдруг повернулся ключ, он застыл, словно рождественский пудинг. А у Милдред, похоже, сработал обычный женский рефлекс: Михаил почувствовал, что его плоть зажата! Причём столь сильно, что сделать не удастся ни движения!