— Как думаешь, даст он себя кому-нибудь поймать? — спросила Ева, и ответ прозвучал расплывчатый, такой же непонятный, как выражение на лице костоправа:

— Только тем, кто его достоин, искра моего костра. Только тем, кто его достоин.

Очередной вечер наступил неожиданно быстро. Только что на западе плавал алый кружок солнца, похожий на яичный желток, и вот уже темно. Ева устала от бесконечного сиденья на козлах и нырнула в повозку, Эдгар же задремал, опустив подбородок к коленям и как будто пробивая своей плоской, как головка молота, головой, дорогу. Когда он проснулся, разбуженный врезавшимся в лоб шмелём, небо уже заволокло сплошной пеленой. Наступала ночь, а они ещё в дороге.

Ход повозки стал другим, возникло ощущение, что они переваливаются через невысокие бугры. Темп шагов Мглы, которая теперь совершенно растворялась в темноте, тоже изменился.

— Что случилось? — спросила Ева из повозки. — Приехали?

— Дорога кончилась, — сказал Эдгар. Он напряжённо вглядывался в темноту. — Остановимся здесь. Дальше ехать нельзя.

Он натянул поводья, и Мгла отозвалась где-то там, далеко, в темноте — насмешливо фыркнула и остановилась. Послышался мягкий шлепок, с которым сбрасывают в воду что-то тяжёлое — то Эдгар спустился с козел и был приятно удивлён растительностью, которая касалась его ног, щекотала впадины под коленными чашечками. Высокие растения с тяжёлыми головами будто бы кланялись и притягательно шуршали, стоило пошевелиться.

Великан сорвал несколько колосьев, пожевал. Еву умиляло его стремление всё пробовать на зуб, обонять запах, слушать, если интересующий предмет имеет свойство звучать.

— Рожь, — с удовольствием сказал Эдгар. — Где-то рядом человеческое поселение. Завтра утром мы обязательно его отыщем. Поле не заброшено — слишком уж много колосьев. Ещё не сезон для спелой ржи, но и такая тоже хороша.

— Значит, сегодня вечером мы без горячего, — заключила Ева, но, упав в душистое море, взвизгнула от восторга.

— Зачем горячее, когда у нас есть рожь? — Эдгар бродил где-то рядом, как огромное, шумное приведение. — Срывай да ешь.

Они наелись ржи до отвала, запили водой из бурдюка, чтобы немного облегчить горечь на языке. Ева ощупью добрела до Мглы, расстегнула у той на подбородке подпругу. В виде исключения лошадь не старалась свалить девочку с ног или укусить, — она тоже была занята поглощением хрустящих, как хлеб, колосьев. К утру здесь будет небольшая полянка, обглоданная до самых костей земля. «Нужно убраться отсюда до рассвета», — пробормотал Эдгар, забираясь под повозку.

В колосьях, наверное, спать просто прекрасно, но Ева не могла доверять обонянию и ощущению от кончиков пальцев и подошв, как Эдгар, и предпочла заползти в повозку, где, свернувшись калачиком, прислушалась к токам жидкостей в своём теле. Обычные ночные звуки.

Ей удалось уснуть, но почти сразу пришлось проснуться: повозка накренилась, заскрипела, прогнулась под весом вползающего в неё. Эдгар больше не дышал. Наверное — подумала с замирающим сердцем Ева — это она: живущая во ржи тварь задушила великана, а теперь полезла исследовать нутро повозки. Нашла её, Еву, спящую и ничего не подозревающую. Склизкое тело, белое брюхо и скребущие по дереву когти… о Боже, Господи, не допусти, чтобы меня съели…

Не сразу Ева поняла, что это великан. Он раздвинул головой пожитки и затих, будто большая рыбина, зарывшаяся головой в ил.

— Идёт дождь? — спросила девочка.

— Там кто-то стоит, — шёпот Эдгара искажён до неузнаваемости. Он словно пытался говорить, вообще не двигая языком.

Повозка тряслась. Эдгар дрожал, как маленький ребёнок.

— Кто стоит? Где? Может, это фермер…

Великан всхлипнул. Кажется, он даже не услышал вопроса.

— Что он делает здесь среди ночи? Ни один господень сын не позволит себе гулять в ночи. Только порождения сатаны…

Он захлебнулся и затих, только плечи, похожие в полутьме на гору, непрерывно вздрагивали. Ева молчала тоже. Эдгар её не на шутку напугал — знала, что когда дело касается плохих людей, толку от него, что от гнилой груши. Но кто, в самом деле, может там стоять? В зрение цирюльника приходилось верить.

— Эдгар, — зашептала девочка, но ответа не дождалась. Великан будто ушёл в себя, огромные ладони обнимали плечи, колени прижимались к животу, словно стал камнем, надеясь таким образом пережить всё — и град бранных, злобных слов, и огонь, которым его, как еретика, непременно попытается сжечь любой уважающий себя человек, только прослышав, что говорит он сам с собой. Света хватало, чтобы разглядеть его ноздри, похожие на две огромных пещеры, и когда Ева поднесла к ним вспотевшую ладошку, то едва ощутила дыхание.

Сама не своя, она подобралась к выходу, прислушалась. Может, тот человек не заметит, как она, маленькая коричневая ящерка, выскользнет из фургона и скроется в траве… получив тем самым шанс как следует рассмотреть того, кто напугал большого ребёнка.

Повозка едва слышно качнулась, когда она спрыгнула вниз и шмыгнула между колёс.

Ночь была тёплой, безветренной, тихой. Колосья стояли прямо, как колья в волчьей яме. В той стороне, куда Эдгар в фургоне боялся даже поворачиваться, никого не видно. Насекомые в отдалении затеяли представление на своих крошечных музыкальных инструментах. Прямо между коленей Евы деловито ползла куда-то личинка светлячка.