Чужой я у бога, чужой у людей…

Хиба кто кохае неридных дитей…

Груня притихла. Она жадно слушала песню, не отрывая глаз от Тимки.

На крыльцо выбежала Миля, а за ней свекровь… Они стояли, не шевелясь, словно боясь спугнуть залетевшую невесть откуда жар–птицу.

А Тимкин тенор звенел уже на весь двор, будя людей и заставляя их выходить во двор послушать редкостного певца.

…О дайте мне крылья, орлиные крылья.

Орлом быстрокрылым я в небо,

Я в небо полыну…

Тимка повернулся к Груне и смущенно, но уже с оттенком гордости, спросил:

— Ну как?.. Могу петь или нет?

Груня не ответила и только тесней прижалась к Тимке.

Широкое русло реки зарастало у берегов камышом. Лишь по крутым берегам да по узенькой полоске воды посередине можно было догадаться, что здесь, сотни веков тому назад, катила свои воды широкая река, имя которой стерлось в памяти людей.

По склонам прежних берегов растут кое–где сады, а внизу, в высоком бурьяне и терновых зарослях, плодятся лисы…

Два всадника остановились на склоне и пытливо заглянули вниз.

— Пора коням отдых дать, да и самим поснидать, — проговорил широкоплечий, на рыжем высоком коне.

— Что ж, давай проедем вон в тот садок, — указал плетью второй и тронул коня шенкелями.

Над деревьями сада с шумом поднялась огромная стая куропаток, а между кустами замелькало зеркальце заячьего хвоста. Широкоплечий потянул повод.

— Давай, Тимка, здесь… вглубь забиваться не будем.

— Можно и здесь, — ответил Тимка и спрыгнул с коня.

Через несколько минут они сидели на разостланной на траве бурке и уплетали коржики, сало, свиную колбасу и яйца. Запивали водой, принесенной Петром из родника, что тонкой струйкой выбивался на поверхность земли.

Тихо в саду. Багрянцем осени окрашена листва. Мирно журчит родник. Терновые заросли внизу, сонный камыш у воды и теплая ласка солнечных лучей.

Такие дни будят неясную тревогу у перелетных птиц. Заставляют их все чаще засматриваться в голубую высь, а по ночам настороженно ловить каждый шорох и собираться в стаи.

Тимка любил раньше эти осенние дни, когда после тяжелых полевых работ ходил он в сады стрелять вальдшнепов и куропаток, а по утренним холодным зорям — северных перелетных уток и маленьких диких гусей–казарок.

Теперь же осень вместо успокоенности несла с собой боязнь за будущее, сожаление о прошедшем да неясную, как у птиц, тревогу.

Вдали, где, не умолкая, надрывно гудели пушки, дрались люди. Победа одних и поражение других уже были предрешены, но еще ныли тоскливо в воздухе пули, свистели и скрежетали, ударяясь друг о друга, клинки, падали сраженные насмерть люди…

— Видать, наши опять к плавням отходят. Отступление прикрывают… Многие лягут… — Тимке стало грустно. Вспомнился отряд, его взвод, к которому он уже привык, новые друзья — Васька, Галушко, Щурь, старый подхорунжий Шпак.

— Тимка, а ты не боишься, что нас словить могут? — неожиданно спросил Петр. Тимка вздрогнул.

— Он не хотел показать Петру, что, действительно, немного трусит. Принудив себя улыбнуться, он нарочито равнодушно проговорил:

— Недалеко уж, доберемся как–нибудь…

— Вот то–то и оно, что недалеко, — не унимался Петр. — Места тут неровные, курганы да балки. Высыплет из–за кургана их разъезд: «Стой! Бросай оружию!» — вот и готово…

Тимке стало не по себе. Он недовольно посмотрел на Петра, но тот спокойно продолжал жевать сало, и его широкое лицо не выражало ни страха, ни тревоги. «На медведя похож… Такой и под расстрелом будет спокойно сало дожевывать». Тимка поднялся с бурки.

…Глубокими балками, кукурузными полями да конопляниками пробирались Тимка и Петр к станице Гривенской.

Они уже были близки к цели. Уже слышались далекие вспышки пулеметных очередей и нервный треск винтовочных залпов. Хоть и совсем молод был Тимка, он по стрельбе чутьем угадывал: то, что происходит впереди, уже не может назваться боем. Это походит скорее на облаву, когда цепь охотников подковой охватывает обреченного на смерть матерого волка.

Волк мечется по зарослям терновника и камыша, в бессильной ярости скалит желтые клыки, злобно дыбит загривок густой серо–аспидной щетины. Он пытается еще сопротивляться, но судьба его уже решена. Впереди — болото, позади — неумолимые охотники… И вот волк, почуяв конец, трусливо поджимает хвост и убегает в самую чащу зарослей, чтобы хоть на час оттянуть неизбежную гибель.