— Половина Франции, дорогой друг, думает в точности как я! Ни постоянно обновляя и украшая Париж, ни насаждая небывалую роскошь в Тюильри или в Компьене, не скроешь того, что система прогнила насквозь. В ближайшем окружении этого больного монарха нет ни одного порядочного человека, а он болеет манией величия и падок на лесть. Везде торжествует золотой телец. Народ страдает. Недовольство растет как снежный ком. Империя вот-вот рухнет, колосс на глиняных ногах. Каждый здравомыслящий и честный человек мечтает лишь о возврате к Республике!

Я блуждал мыслями далеко от всех этих французских подробностей, и слушать Даниэля мне было скучно, потому, верно, я, как мог, настойчиво выражал нетерпение. И вдруг вспомнил, что два года назад наш царь, будучи с визитом в Париже по поводу Всемирной выставки, подвергся нападению польского националиста, который стрелял в императора, когда тот ехал в карете через Булонский лес. В России также на царя было совершено покушение — и тоже безрезультатное. Но, невзирая на провал за провалом, враги Александра II и не думали сдаваться, так почему же должен складывать оружие я? Я, который целится не в государя, а в обычного гражданина, будь он сенатор, барон или кто… В конце концов, мой фанатизм основан на мотивах нравственных, его питает сама Поэзия, — совсем не так, как у этих террористов, которые утверждают, будто действия их подчинены интересам общества. Хотя, конечно, осуждая их антимонархические настроения, я сразу и восхищался ими. Восхищался их постоянством, их самопожертвованием. Они стали для меня примером мужества и отказа от личных целей. Они открыли мне дорогу к насилию. Ну и еще, глядя на Даниэля де Роша, слушая его речи, я понимал, что ему, столь суровому в оценках Наполеона III, вряд ли удается завязывать связи в правительственных кругах, где процветает Жорж Дантес. Тем не менее во время десерта решительно атаковал своего приятеля:

— Признайтесь, убеждения убеждениями, демократия демократией, но ведь и в противоположном лагере у вас, должно быть, немало друзей!

— Ох, и впрямь есть у меня такая слабость, — ответил он. — Но если я вижусь с ними, то исключительно ради того, чтобы повлиять на их оценки, изменить их мнения в нужную сторону, а вовсе не для того, чтобы петь с ними в унисон. Но вы-то почему об этом спрашиваете?

— Мне бы хотелось… мне бы хотелось побывать в высшем французском обществе, — небрежно сказал я, делая вид, что мне самому забавна подобная несуразная прихоть.

Но Даниэль улыбнулся:

— Что — хочется подыскать себе невесту?

— Ничуть!

— Зачем же тогда?

Я решил слукавить:

— Но разве можно узнать Париж как следует, не побывав хотя бы в некоторых светских салонах… Не увидев того, что англичане называют «fashionable» [13] …

— Думаю, вы будете сильно разочарованы, побывав там. Ну, разве что… разве что это для вас способ свести знакомство с кем-то определенным.

— Признаться, у меня были и такие намерения. И кое-кого я себе уже наметил.

— Кого же?

— Писателей, известных актеров… — сказал я несколько уклончиво.

А Даниэль состроил гримасу:

— Ай-ай-ай! Самые известные из тех, кто вас может заинтересовать, собираются именно в таких местах, о которых мы говорили: в так называемых «хороших домах», куда мне нет доступа из-за моих политических взглядов. Не то чтобы я ничего не мог: попросите меня представить вас Теофилю Готье, Теодору де Банвилю [14] , Александру Дюма — я к вашим услугам. Но что касается принцессы Матильды или герцога де Морни — тут я пас!

Я совершенно скис.

— Иными словами, вы не сможете мне помочь, так?

— Разве я такое говорил! Да пролейте же свет на ваши загадки! Ну, говорите, с кем именно вы жаждете встречи.

И пришлось решиться:

— С бароном Жоржем де Геккереном д’Антесом!

— Опять он! — засмеялся мой сосед. — Положительно, барон превратился у вас просто-таки в навязчивую идею. Но зачем он вам нужен? Чего вы от него хотите?

— Встретиться… Он долго жил в России… Он был знаком с нашим великим поэтом Пушкиным…

— О да! И был с ним так хорошо знаком, что даже, кажется, убил того на дуэли?

Это прозвучало как гром среди ясного неба. Это было как удар по голове. В висках у меня зажужжало. Мне показалось, что я страшно покраснел.

— Да, вы правы, — как можно сдержаннее постарался ответить я. — Но это древняя история. О ней у нас уже все и позабыли — никто не говорит…

Ложь стоила мне дорого. Было очень стыдно, что я не могу сказать правду своему милому собеседнику. Но что было делать… Несколько подуспокоившись, я продолжал крайне неуверенным голосом:

— Мне бы хотелось поговорить с ним о… о его жизни в Санкт-Петербурге… чтобы он вспомнил… о том, почему вернулся во Францию… Я хотел бы узнать, как барону удалось сделать такую карьеру, так высоко взлететь в политике — ведь в России он был на военной службе…

— Понимаю-понимаю, да, это интересно, вы правы, — согласился Даниэль де Рош. — Это может быть очень интересно.

И вдруг его карие глаза заискрились лукавством, и все его кукольное розовощекое личико просияло. Бросив на стол салфетку, Даниэль ударил себя по лбу, словно на него снизошло озарение свыше, и весело вскричал: