– Ну-с, господин следователь, куда поедем теперь?

В двух кварталах от дома Фрюка, на выезде из Развала, они наткнулись на ларек, где под жестяной крышей в масляной ванне шипели, булькали, скворчали и подпрыгивали божественные розовые сосиски, распространяя сводящий с ума аромат жареного мяса, чеснока и морковно-луковой зажарки. Рядом на льду стыла исходящая соком квашеная капуста, и томились на противне тоненькие гренки, обильно смазанные яичным желтком.

Желудок Фигаро жалобно застонал и следователь вспомнил, что ничего не ел с самого утра. Гастон хотел было отпустить ехидную шутку, но втянул носом ароматы, витающие вокруг ларька, и решительно остановил коляску.

Пятью минутами позже они стояли у перевернутой бочки, ели сосиски с капустой и гренками и запивали все это пивом. У Фигаро по рукам тек горячий сок; следователь жмурился от удовольствия, сопел и чавкал так жизнерадостно, что Гастон засмеялся, плюнул, бросил деревянные палочки (попытка соблюсти этикет при отсутствии вилок) и стал запихивать в рот хрустящую капусту просто пальцами.

Потом они шумно отдувались, причмокивали, лениво посасывали остатки пива, дымили трубками – Фигаро вересковой, Гастон – груша с металлическими кольцами, вытирали руки носовыми платками и лениво посматривали на маячившие вдалеке башенные часы. Куда-либо ехать сразу расхотелось, и теперь Фигаро боролся с сонным искушением призрака близкой сиесты.

– Ну-с, господин следователь, куда поедем теперь?

Фигаро достал из жилетного кармана маленькую записную книжку, пошуршал страницами, зевнул и сказал:

– Свидетели. Давайте сегодня поговорим с ними. Их немного.

– Да, – согласился Гастон, выбивая трубку, – негусто. Ближе всего будет Буба Комель, сосед покойного Марко. Кстати, самый неинтересный свидетель, пожалуй. В отличие от господина Алистара.

– Алистар Мэтлби. Это, конечно, фигура, – следователь забрался в коляску и развалился на заднем сиденье. – Я читал его «Величие и упадок магии» – это замечательный литератор. Ученый, историк, дипломированный колдун, лауреат…

– Да, – согласился Гастон, отправляя коляску в путь, – очень интересный и незаурядный человек. Очень расстроен всей этой историей. Кстати сказать, тоже не верит в виновность подозреваемой.

– Никто, кажется, не верит, – проворчал Фигаро. – А в камере она сидит просто так, на всякий случай… Ладно, поехали к этому Бубе. Послушаем, что расскажет нам сосед и лучший друг покойного.

– Марко, что ли? Скотина, каких свет не видывал, – Буба Комель сплюнул в себе между сапог и вытер руки о холщовый фартук. – Пьяница, бабник, уголовник и, кажется, вор. Никогда бы не выбрал его себе в соседи, но с моим жалованием выбирать не приходится. Чинить уличные фонари – сволочная работа.

В Комеле было метра два росту и, казалось, столько же в обхвате. Фонарщик был – колокольня. Он был – пожарная башня. И еще шкаф с сундуком и косая сажень в плечах. Его роба пестрела подпалинами, сквозными дырами, пятнами масла и следами краски-серебрянки; из многочисленных кармашков фартука торчали зловещего вида инструменты. Фигаро подумал, что в лице Бубы Королевство потеряло пыточного мастера-разрядника.

Они встретились возле городской управы, где Буба и еще пара фонарщиков коротала время у закусочной «Ржавый Фонарь» (а как же!) попивая дрянное пиво и сражаясь на перевернутом корыте в какую-то сложную карточную игру на три колоды. Посмотрев бумаги следователя, Комель согласился «на поговорить», правда, без особой охоты. Фигаро его понимал: простой люд не видел разницы между младшим следователем Департамента Других Дел и младшим инквизитором Отряда Быстрого Реагирования – и те и другие были «охотниками на ворожбитов», то есть людьми, которые приходят ночью, вытаскивают тебя из постели и увозят неведомо куда в черной карете, окованной железом. Память о Большой Охоте на Ведьм была еще свежа если не в народной памяти, то уж в преданиях так точно.

Они сели на столик у стойки и Фигаро заказал всем троим пиво. Буба не возражал. Он достал из кармана кусок сушеного карася, треснул им об стол и принялся меланхолично чистить, бросая чешую на землю.

– Вы хорошо знали покойного? – следователь полез за деньгами, но Гастон остановил его небрежным жестом. Зам городского головы махнул целовальнику и, сделав страшное лицо, повертел пустой кружкой, щелкнув пальцем по шее. Тот кивнул и рванул на кухню.

– Знал? – Буба почесал подбородок, – Ну, в друзьях он у меня не ходил, это точно. А коли так посудить, так виделись, почитай, каждый день. Как-то я пригласил его починить отопительную решетку, так этот жмот содрал с меня два целковых и выжрал всю водку. Дрянь человек, я ж говорю.

– В ночь, когда его убили, Вы были на смене, так?

– Ага. Чистил форсунки на рыночной площади. Домой пришел под утро и сразу завалился спать. О том, что Марко преставился, узнал только вечером от Фрюка.

– А скажите… За день-два до того Вы не заметили в поведении Марко чего-нибудь необычного? Ну, может, вел он себя как-то странно? Или казался напуганным?

– Напуганным? – Буба задумался. – Не, не казался. Пьяным в свинячью сиську – это да. Второго дня встретил его возле двери, так он ключом в замок не мог попасть. А напуганным… Не, не заметил.

Подбежал половой с пивом. Кружки были, на удивление, чистыми, а пиво – холодным и свежим. Очевидно, к Гастону относились с не меньшим пиететом, чем к самому Матику.

– Вы говорили, – вмешался заместитель старосты, – что нечто необычное случилось через два дня после убийства.

– А как же, – Буба кивнул, – случилось. Еще как случилось.

– Расскажите, пожалуйста, подробно, – Фигаро положил локти на стол, нависая над кружкой пива, как ястреб над пичужкой. – Только очень Вас прошу: подробно! Даже если что-то в тот момент показалось Вам неважным, рассказывайте про это тоже.