Зита задохнулась от тоски и безысходности. Участь ката—презрение и ненависть. Но кто-то холодный и рассудительный, давным-давно поселившийся в ее голове хмуро заявил, что такое занятие крысёнышу как раз по нутру будет… И уж теперь-то он хозяину буден абсолютно верен, потому как жизни кату, пока хозяину угоден. Разве, что кто Чужака убьёт. Хотя… Богиня способна являть и не такие чудеса… Внезапно на истерзанные нервы обрушилось понимание, что смерти не будет. Богиня ли смилостивилась над ней или так уж карта легла в неведомой ей игре, смерть лишь обожгла холодом. Ободранная шкура и помятая тушка мелочи… В глазах потемнело и спасительное беспамятство милосердно обняло на рабыню.

На этот раз сознание вернулось легко, над головой вместо неба темнела знакомая крыша амбара. Услышав рядом дыхание, Зита повернулась и принялась с каким-то детским восторгом рассматривать Лизу. Та лежала на животе, без одеяла и легонько посапывала закрыв глаза. Услышав шевеление разлепила глаза и улыбнулась:

—Очухалась, бунтовщица? Ты чего же такое творишь оглашенная?

—Ну дура, старая тупая дура. Вас вон под розги подвела, а сама лишь синяками отделалась.

—Ну ты особо-то с враньём не напрягайся. Мы бабы не глупые, сами догадались чего ты на рожон попёрлась. И свое честно заработали. Легко жить хотели, чужими мозгами. И чего только тебя слушали? Нет, скрутить поганца, да всыпать ему от души. Ишь! В возраст мужчины он вошёл, хозяином себя возомнил! Ладно ты. Для мамки родное дитё на всю жизнь титешник, но мы то старые вешалки… Жизнь видели, а тут разнюнились… Я то чё, рядом стояла, а Гретке ты ноги целовать должна, да со всем усердием. Она уж под утро с леса возвернулась, чистый морок, еле на ногах стоит. Меня и старших пацанов растолкала мясо таскать. Про тебя спросила, ну я ей и вывалила. Повздыхали да попёрлись к хозяину. Нашли его перед сеновалом. Сидит на брёвнышке в дымину пьяный. Я и села квашня квашней! А Гретка дернулась, перекосилась вся, побелела, да к нему шагнула, словно прыгнула. Что там и как дальше было не знаю, сама-то уже в амбаре опамятовала, но вернулась она чуда-чудой. Поперёк рта палка привязана, руки за спиной верёвкой смотаны, да ещё одна на плече… А рожа… рожа… меня аж передёрнуло. Ринку распинала, на меня ей мотнула, та со сна дура-дура, а въехала разом, я и пикнуть не успела, как она меня также упаковала. И где нахваталась-то. На внутренний двор к воротам пошли. Там нас хозяин и ждал. Страшный, чёрный, но хмеля уже ни в одном глазу. Зыркнул, я чуть не напрудила от страха. Подвесил нас и ушел. Ни слова не проронил. Ринка к нему, было, сунулась, глянул—девочку что половодьем унесло…

Лизка внезапно замолчала, потом повозилась и неожиданно зло закончила:

—Ты, Зитка, как хочешь, но если твой гадёныш ещё раз что-то такое хотя бы задумает, я его сама живьём закопаю, даже если его Чужак по новой простит…

Монтаж, доделки и прочее, прочее, прочее заняли еще три долгих дня и вот вечером первого тёплого летнего дня я сидел прямо на полу раздевалки новой бани. Пятистенок двенадцать на шесть метров. Бревна на стенах длинные, ровные, очень похожие на земную сосну, только смола светлая-светлая.

Откинулся на дощатую перегородку отделяющую сени-раздевалку от гораздо более просторного предбанника. Полтора на пять метров, зато есть большой встроенный шкаф для всяких всякостей и на входе двойные двери тамбура. Для важных гостей вдоль перегородки четыре небольших шкафчика, остальная мелочь обойдется вешалками на противоположной стене над узкими пристенными лавками. Тесновато, но снять верхнюю одежду вполне… Скрипнула входная уличная дверь и через мгновение в приоткрытую внутреннюю дверь вснулась мордочка малыша Едека:

—Хозяин?

—Вползай, малыш…

Пацан на четвереньках, быстро перебирая конечностями, подобрался к хозяину.

—Ну ты еще бы ползком…

—Сам сказал…—пацан обиженно засопел. Я засмеялся и поерошил малышу мягкий ёжик едва отросших волосы:

—Бла, бла, бла, Не придуривайся.

—Дуривайся, дуривайся, а страдать-то моей заднице… ты то отоврёшся, скажешь, что говорить плохо учу,—но долго обижаться Едек не умел, тем более очень важное дело у него аж из ушей пёрло:

—Хозяин, там мама Лиза боится к тебе подойти.

Уловив вопросительный взгляд заспешил:

—Они с мамой Зитой поругались. Мама Зита говорит, что завтра-послезавтра свиньи пороситься будут, а мама Лиза боится к тебе идти, она сегодня кашу и мясо пересолила, а за это… Григ,—паренек запнулся, не привык еще называть страшного мужика просто по имени, хорошо знакомое с розгами тело не давало забыться мозгам, но пересилил себя и быстро закончил,—он очень сильно бил маму Лизу.

Малыш внимательно смотрел на меня.

—Ты… не бойся, малыш, хуже от того, что рассказал, не будет. Мамы боятся за вас… а я хочу всех сохранить. Жадный я,—улыбка получилась грустной.

Малыш пошмыгал носом и недоверчиво, но с надеждой, чуть искоса посмотрел на хозяина.

—Беги, малыш, найди Рину, пусть через пару часов найдёт хитропопых мамаш и тащит сюда хоть на собачьей привязи,—ласково подтолкнул пацаненка к дверям. За эти дни, благодаря непрестанной трескотне назначенного посыльным пацанёнка, знание языка сильно продвинулось. С бабами стоило разобраться сразу, но спешить не хотелось. Устал я. А последняя седмица вконец умотала. Сонный стал, даже долгожданная баня не радовала.

Дверь слегка приоткрылась и в проходе нарисовался малыш с явным вопросом на мордочке. Два часа как в яму. Кивнул. Дверь открылась полностью и на пороге несмело появилась Рина с узким кожаным ремешком в руке. Она осторожно сделала пару шагов. Ремешок натянулся и втащил в раздевалку двух сцепленных цугом баб.

Поверх начищенных медных широкие кожаные ошейники со специальными кольцами в которых хитро закреплены кожаные же ремешки. Руки безжалостно стянуты за спинной. В локтях и запястьях. Рты плотно заткнуты, да не тряпками, а кляпами.