Лесенка вела из «батисферы», куда они попали, на «палубу». «Батисфера» — так в честь стекол кругом, в действительности восьмигранника — не сферы; в честь «пультов управления» под каждым окном — на панели темного плексигласа давался контур куполов, башен, дворцов с пояснениями: «Национальная ассамблея», «Пантеон». Но то же самое могло быть и кабиной звездолета какого-нибудь космического капитана Немо — суть в том, что здесь царил дизайн Жюля Верна, а не Стэнли Кубрика.

— Ну, ребятушки… ну, козлятушки, — приговаривал Юра. Они поднимались по узким железным ступенькам, словно по трапу. Впереди двигалась — во все стороны — во все концы — юбка Зайончик. Свежий воздух, бортовая качка, сетка — и по бокам, и над головой — вот чем встретила Юру смотровая площадка. «Посмотри вниз», — приказал Юре внутренний голос и не успел… как другой накладывается:

— Посмотрите вниз. Мы находимся на высоте трехсот двадцати метров. Если вы посмотрите в конец этого зеленого газона, то увидите знаменитую Эколь Милитэр — Военную академию. Строительство Эйфелевой башни уже шло полным ходом, когда там на плацу капитан Альфред Дрейфус… кто-нибудь слышал из вас это имя?

Лес рук не взметнулся — только Юра поднял руку. Ему уже становилось плохо, сеть слишком непрочная и редкая — не голову, так ладонь просунуть ничего не стоило.

«Подойди и просунь ладонь», — нашептывал демон. Тут пришлось потесниться, пропуская другую группу туристов — все время взад-вперед ходил народ, — и Юра лопатками ощутил парапет. А если б не ощутил — не оказалось бы ничего за спиной?

— Дрейфус — это… — сказал он.

Шоковая терапия подействовала. Он знал (почувствовал хребтом), что от желания выпасть, вывалиться — самого бешеного, неукротимого, с которым уже не совладать никакой воле, — его надежно предохранит сетка.

— Дрейфус — это…

— Хорошо, я верю, что вы знаете.

Юра уже без страха взирал вниз — на Марсово поле. Как часики на зеленом запястье, смотрелось авеню Жозеф Бувар — только циферблат заменял огромный шатер цирка. На шатре было изображено уже раз виденное Юрой, а именно: Эйфелева башня с головой петуха, она же, Эйфелева башня, играет на скрипке, сверху на нее пикирует Юрина физиономия, только в черных, а не белокурых кудряшках, белые и алые букеты порхают в синем небе, кубарем закружились луковичная церковь и бревенчатые избы.

— Обратите внимание на шапито внизу. Расписал его один известный французский художник. Под шапито бассейн на тысячу двести зрителей, и в нем выступают дрессированные дельфины в совместной программе с труппой мастеров фигурного плавания «Холидей он уотер». Это, считается, лучший дельфинариум в мире…

Рая («Райати» [41] ) сидела на лавочке. Так и сидела. Архейская древнейшая эра уже миновала, земля остывала, скоро — еще какой-нибудь триллиардик лет — и на девяносто процентов (% жидкости в организме) она сделается обиталищем первых головастиков, начнется по новой жизнь.

Она уже так привыкла к соседству Эйфелевой башни, что ей совершенно на нее не хотелось. Было такое чувство, что на это сооружение она обречена глядеть вечно. О муже (так вот, собственно, о муже) Рая забыла — это было так давно. Жила вниманием к мелкому, сиюминутному: вот по камешку взбирается паучок — хорошо. Травинки, песчинки, Жоан Миро. Крошки-насекомые под ногами. «Лето пройдет, и зима пролетит» — ведь это еще сколько ждать. Сейчас только август, у стрекоз раздолье.

Рая была убита и по обыкновению мертвецов пребывала по ту сторону добра и зла — не наблюдая, кстати, большой разницы между одним и другим. (Когда с той стороны смотришь, ее не видишь: Кочетов, Твардовский — совершенно одно и то же.) По той же причине у нее выветрились из памяти слова напутствия, коими мужа проводила. Помните их? Нет? «Если б ты оттуда еще свалился»; — страстным от ненависти шепотом. Это опрометчивое пожелание, простительное, однако, ввиду его неподдельной искренности, позабылось. Тем более что с Эйфелевой башни никто не падал — она б это про себя отметила. Не вспомнила она о нем и поздней, когда вокруг начало твориться нечто невообразимое (короче, она о нем никогда не вспомнит). Вдруг в самое ухо взвыли сирены. За несколько минут все запрудили полицейские, и те, что в колобашках с козырьками, и другие — в пилотках, бронежилетах, с автоматами. Мелькнул крест «скорой помощи». Все это под звуки голоса, несущегося из громкоговорителя. (Когда в грузовике, оснащенном репродуктором, подвозили к их дому арбузы и шофер вот так же, голосом статуи, сзывал народ беэршевский, то не одну Раю — многих русских не покидало чувство, что — «враг вероломно…».)

Этот же голос вещал:

— Votre attention, s'il vous pla^it! Voici un message de la police. Une partie de la tour Eiffel a ete investie par des terroristes en armes. Vous ^etes instamment pri'es d''evacuer le quartier. Il en va de votre securit'e. Je r'ep`ete… [42]

Иди знай, о чем это. Но как страшно стало — не передать. Все, что недавно стекалось сюда, теперь отступало — покорно и поспешно. Лица были сосредоточенны, озабоченны. Эвакуация в организованном порядке из района бедствия — так это выглядело; также и судя по детям: кто был с детьми, уводили притихших детей. Автомобильное движение по набережной было перекрыто. Когда какой-то полицейский, обратив внимание на Раю, сидевшую на скамейке, заметил ей, что «это (т. е. сказанное по громкоговорителю) относится и к madame» — слово, которое она поняла, об остальном догадалась, — тогда Рая в ответ, помня слово «хасбент», стала при помощи этого слова судорожно объяснять, что у Юры на Эйфелевой башне все деньги и все-все документы и даже гостиничный адрес, а сам Юра на Эйфелевой башне (которая, кажется, собирается обвалиться) и без Юры она уйти не может, он знает, что она здесь, — он сюда придет, а иначе они разминутся и вовек друг друга в Париже не найдут. Все это должно было выразить посредством слова «хасбент». Хорошо еще, что в Раином сознании этот, совершенно чужелицый, в форме, знакомой исключительно по фильмам про любовь и с Луи де Фюнесом, — что все же он был продолжением израильского полицейского, а не советского милиционера.

Полицейский проявил настойчивость. Десница власти уже почти касалась предплечья Раи. Но и Рая упорствовала, без устали объясняя, почему предпочитает порисковать собою чуть-чуть. Чтобы потом не пришлось еще хуже. Полицейский неожиданно раскусил Раю — соотнеся (в свете какого-то там обстоятельства) издаваемый ею фонетический гул с судорожными тычками ее рук в направлении Эйфелевой башни.

— Vous parlez russe? Votre mari est l`a-b`as? [43]

Рая закивала — в надежде, что наконец-то правильно понята.

Он что-то произнес в свою «ходилку-говорилку», послушал, что оттуда ответили ему, и затем сказал, обращаясь к madame, — фразу, явно успокоительную по смыслу и почтительную по тону. Больному бы такая фраза определенно сулила скорейший приход доктора, иными словами, фраза сулила появление лица подобающей компетенции, каковою, увы, сам говорящий не обладает, хотя потребность в таковой нижайше осознает. Приблизительно так. Далее происходит недоразумение. Раю принимают за советско-русскую и препоручают заботам советско-посольского человека. Стальной костюм, вельможно подрагивающие щеки, такой же под– подбородок, в лице капээсэсность с гэбэшностью, дополняющие общечиновничью осторожненькую степенность. Такой вот душка прикатил к месту событий — где первым делом ему «устроили» Раю. При этом уже отовсюду просовываются журналистские руки с камерами, диктофончиками, — а он не отмахивается. На первых полосах вечерних газет появятся фото под заголовками: «Ей сообщают: ее муж — заложник в руках террористов».