Предположим, Лару и подменила бы какая-нибудь смазливая школьная мордашка — разве ей по силам равняться с Лариной одержимостью собою? Это только говорится: не хлебом единым… Лара жива была исключительно своей внешностью, ни на что более не размениваясь. Род умопомешательства, а оно заразительно. Я не в счет, мой случай — случай вакцинации. Прививка от Лары действует, отсюда и симптомы любовного недуга. Знать, предрасположен.

Зато притаившийся в темноте персонаж Куприна уже не может обходиться без ежедневной вмазки. Ждет не дождется Лары, у него ломка. А она даже не позвонила — предупредить, что больна. И свой телефон не дает: «Соседи сообщат в школу, что ко мне звонят мужчины, Инна только того и ждет».

Даже не знаю, чего мне хотелось больше, чтобы он меня окликнул (и вздыхал бы потом: связался черт с младенцем) или, наоборот, — не посмел? К Берлинскому сунулся бы кто: «А где Лара?» — «А какое ваше собачье дело?» Отчасти оба моих пожелания осуществились: он побрел за мной к остановке, но молча, может быть, в надежде, что я с ним заговорю. Мы «не представлены». Завидев автобус, нерешительно шагнул ко мне. На языке дипломатов это называется декларацией о намерениях. Но я недипломатично уехал.

С какой книгой я буду ужинать? Это могли быть чеховские рассказы — «пестрые». Мог быть «Швейк». Или «Милый друг». «Три мушкетера» тоже. Но не Диккенс, которого впервые я прочитал двадцать лет спустя. И то «Повесть о двух городах» — про Париж. С «мисс» из английских романов отношения не складывались. Только однажды меня поманила пальчиком отважная Джоанна, переодетая пугливым Джоном. А еще это мог быть Кун, открытый на сто сорок седьмой странице, мой любимый миф: «Вдруг перед скорбным Адметом предстал Геракл. Он ведет за руку женщину, закрытую покрывалом».

Нельзя сказать, что чтению я уделял мало времени. Но я перечитывал одни и те же книги, а в них — одни и те же места. Как и в мечтах, до бесконечности примерял на себя одну и ту же сцену из фильма или неделями мог слушать «Неоконченную» Шуберта.

Не успел я закрепить между сахарницей и тарелкой многостраничный том, весь в брызгах былых трапез, как стук из коридора:

— К телефону!

— Мама, телефон!

Комната была поделена на две. Злата Михайловна, моя мама, быстро вышла и так же быстро вернулась.

— Тебя.

Кто мне мог звонить…

— Алё?

— Это я, Лара.

Прозвучало дико: «Я — Лара». Как будто превращена злыми чарами в телефонную трубку. («Я — концерт Мендельсона», — говорит о себе концерт Мендельсона в немом музыкальном фильме «Рапсодия».)

— Ты Юру видел? Он что-нибудь сказал?

— Нет.

— Вообще ничего? Даже не спросил, где я?

— Нет. А ты что, заболела?

— «Заболела»… Слушай, можешь сейчас поехать к нему и сказать то, что я тебе скажу?

— Сейчас? — Я загорелся, представив себе, как вдруг появлюсь. Решит, умерла. Перед смертью дала его адрес. — А почему ты не можешь позвонить?

— Мне нельзя.

— А мой телефон как ты узнала?

— Узнала, и все. Так что, поедешь? Мне это очень важно.

Может, женат? Один женился на первом курсе. Первые курсенята пошли. Ян, от которого молодожен вероломно перебежал к Вайману, злорадствовал: «Коркин-то кормящая мать, а? После восьми уже не звони, дети спят. Михалзрайлича можно поздравить с таким приобретением».

— А если меня не пустят, поздно, скажут?

— Это страшно важно. Скажешь, случайно чужие ноты взял.

— Ну вот и отнесешь завтра, скажут.

— А ей завтра с утра заниматься надо, она на концерте играет.

— А если спросят, как зовут да телефон? Ты мою маму, Злату Михайловну, не знаешь: «Хочу позвонить родителям, почему это тебя ночью куда-то гоняют…» Погоди…

Но это вышла соседка из уборной, а мне и впрямь чудится мама.

— Тогда дашь мой телефон, я подойду и скажу, что ты случайно взял мои ноты в библиотеке. Записывай.

«Этюд номер Невский 77» назывались случайно взятые мною ноты.

— Так тебе и поверят. Скажут: врунья. А ехать-то куда?

— Это на Правде, совсем рядом. Дом шестнадцать, квартира двадцать. На третьем этаже, дверь слева. Грачев. К ним два звонка.

— Ты была у них? А как же его жена?

— Какая жена? Он студент.

— Ни о чем не говорит. Коркин тоже студент. Жениться и детей наделать — много ума не надо.

— Дурак! Он с матерью живет.

— Без отца?

— Без. Не у всех отцы Ташкент обороняли.