Одна история, произошедшая не так давно, дала пищу пересудам и удивила слушателей.

Мано, прозванный «Бородка» за изящную растительность, обрамляющую его подбородок, женился на Элизетт, маленькой негритянке с возвышенности Труа-Ривьер. Замкнутая, скромная, стыдливая как сама Дева Мария, Элизетт занималась домашним хозяйством и содержала дом в безупречной чистоте. Она мыла, подметала, чтобы ее мужчина жил в идеальном порядке. В полдень окрестности их домика наполнялись аппетитнейшими запахами, щекотавшими ноздри соседей. «Какая прелестная хозяюшка», — перешептывались в округе, не забывая отметить красоту Элизетт. При этом следует сказать, что молодая женщина не была ни сплетницей, ни болтушкой, никогда не вмешивалась в чужие дела: вся ее жизнь протекала в домике из трех комнат и веранды. Добрая и отзывчивая, хозяйственная и серьезная — чего еще желать! Мано Бородка, скромный работник госпиталя, не был доволен своей профессией. В его голове прочно засела навязчивая идея: пробить себе дорогу в верхи общества — любым способом! Стать значительным деловым господином в изящном костюме, стучащим каблуками по центральным улицам города. Он начал торговать страховками и мало-помалу смог накопить некоторую сумму денег и открыть собственную контору, на дверях которой красовалось его имя, начертанное крупными цветными буквами. Чем больше процветал его бизнес, тем больше он толстел, ведь порой огромный живот столь же показателен, как и солидный банковский счет. «А у него хороший банковский счет», — восторженно шептали окружающие его дамочки. Затем добавляли: «Что он мог найти в этой маленькой простушке Элизетт?» А сама Элизетт, всегда спокойная и рассудительная, продолжала наматывать нить повседневности на катушку проходящих дней и позволяла взлетать крошечным воздушным змеям ее мыслей, всегда направленных к Богу с благодарственной молитвой за то, что он так помогает ее семье. Она никогда не пропускала воскресной мессы и внимательно выслушивала проповедь отца Бриссю перед исповедью.

Мано Бородка решил, что его старенький домишко не достоин его нового роскошного оперения, и, не обращая внимания на возражения жены, снял огромную виллу с бассейном. Теперь в их гараже стояло два автомобиля — «мерседес» и двухместный спортивный «БМВ». Направляясь на шикарную вечеринку — никчемный парад снобизма, Мано стал задумываться о том, что его супруга ни внешне, ни внутренне не походит на роскошных дам, блистающих в высшем свете. Застенчиво улыбающаяся, неловкая в дорогом вечернем платье, слишком скованная на танцплощадке, не умеющая поддержать легкую бессмысленную беседу, Элизетт, по его мнению, не могла выгодно оттенить столь роскошного мужчину. И тогда Мано решил встряхнуть свою жену, изменить ее.

Однажды вечером, после ежегодного карнавала, на Элизетт обрушился целый град упреков и нотаций: муж обвинял ее в отсутствии внутреннего размаха. Она, мол, женщина без соли и перца, пригодная лишь для того, чтобы нюхать пуканье аббата и смаковать просвиру. Пришло время расправить крылья и дать ветру удачи подхватить себя. Изысканная прическа по последней моде, в меру яркий макияж, платья, сидящие как на манекене, занятия танцами и много, очень много искрометного веселья — вот что ему требуется. Достаточно взглянуть на мадам Такую-то или Сякую-то, вокруг которых переливается ореол сладострастия, кокетства, при этом они никогда не забывают повышать свой класс… Элизетт размякла, как мороженое на солнцепеке. Она уткнула лицо в носовой платочек и целую неделю ни с кем не разговаривала. Затем пронеслась по дому, как тайфун, выкинула всю свою одежду, всю обувь и принялась повышать свой уровень.

Волнуясь и сомневаясь, Элизетт доползла до парикмахера, привыкшего превращать в картинки головы дам из высшего общества. Он стриг, красил, тонировал, распрямлял и укладывал волосы новой клиентки. Выйдя из парикмахерской, Элизетт напоминала то ли абстрактную картину, то ли завитую курицу, измененную до неузнаваемости с помощью маски с рожками: надо заметить, что женщина чувствовала себя крайне неуверенно в новом образе. Но Мано поддержал ее начинания, и Элизетт, набравшись смелости, принялась трудиться дальше над изменением собственного облика. Она подобрала прозрачное вечернее платье, перечеркнутое легким намеком на крошечные трусики и лифчик. Публика приветствовала ее смелость, а после двух-трех бокалов шампанского «Дом Периньон» она хохотала, как заведенная, удивляясь новым ощущениям и радостно встречая все вольности, что рождало ее новое естество. Дальше — больше. Мано Бородка с гордостью выставлял напоказ необыкновенную супругу, такую модную, стильную и раскованную. Ожемчуженная, озолоченная, обриллиантенная, скорее шикарно раздетая, чем одетая, Элизетт узнала от своей доброй подруги, что помимо обыденной супружеской жизни существует особая сладостная эротика. Вот тут она напрочь забыла о стыде и непорочности, а Мано Бородка начал задумываться о содеянном. Но невозможно остановить лошадь, которой вожжа под хвост попала! Она изучила тысячу и одну позу из Камасутры, увлеклась коллекционированием порнофильмов, накупила себе нижнего белья, достойного гарема восточного султана. Теперь Элизетт находила супруга слишком стеснительным, слишком забитым, совершенно не думающим об удовольствиях. Мано, сообразив, что уже поздно выходить из игры, уступил жене и принялся изображать из себя эдакого современного раскрепощенного мужчину, владеющего роскошной женщиной, которой он разрешает попирать барьеры глупых условностей, при этом не обращая внимания ни на сплетни, ни на общепринятые правила. Увы, Элизетт уже не нуждалась ни в руководстве, ни в разрешениях, она катилась по наклонной дороге удовольствий, как колесо, слетевшее с оси телеги. За спиной Бородки она погружалась во всевозможные оргии, вплоть до того дня, когда Мано совершенно неожиданно (он опоздал на самолет) вернулся домой и обнаружил в своей гостиной множество совершенно голых мужчин и женщин, занимавшихся групповым сексом. Он застыл на пороге, а затем сквозь слезы заметил, как его крошка Элизетт, оседлавшая любовника, жестом приглашает мужа раздеться и присоединиться к веселью. Мано Бородка ударился в религию, а разведенная Элизетт, все такая же сияющая и цветущая, прогуливает по городу свои прелести женщины-вамп. Открытый ею модный бутик процветает, а ее ночи приближают красотку к звездам. Она, как истинная герцогиня, принимает поклонение этого мира и дарит, кому пожелает, блаженство своей черной розы.

Вот в какое время мы жили, Ника и я. Время конца начала. Ни она, ни я об этом не знали. Страна, которая нам досталась, крутилась, как могла, под ударами бича традиций, пытаясь оставить в прошлом поля сахарного тростника, горькие стенания о потерянной Африке; отныне она жила, следуя ритму всего остального мира, пытаясь найти свое место в том безумии, когда слова «мужчина» и «женщина» стали синонимами. Не было больше хозяев, силой берущих чернокожих рабынь. Не было больше мужчин, смеющихся над тем, что пинают женщину. Ни одна женщина больше не согласится воспитывать детей за банку сгущенного молока и терпеть наглую надменность любовницы мужа. А некоторые мужчины научились сквозь пальцы смотреть на супружескую неверность. Полиция принимает многочисленные жалобы и исковые заявления, суды утверждают разводы, и общество потихоньку скатывается к закону существ, которых оно само и породило. Старые истории, рассказывающие о превосходстве цвета кожи, о превосходстве пода, о превосходстве класса, постепенно забываются, стираются из памяти людей, ведущих беспрерывную жесточайшую борьбу за существование. Старое колониальное общество, сочетавшее в себе сладкую жизнь феодалов, жестокость всемогущих господ, страшную участь рабов, почти уничтожено, и вокруг него дуют ветры неизбежной смерти. Женщины приподняли свои вуали, а мужчины лавируют, закутавшись в лохмотья былых привилегий, как несчастные жертвы кораблекрушения на спасательном плоту. Конец правления, конец расы; мужчины моего поколения стали последними потомками династии, зародившейся в колыбели колониализма. Их мир обрушился, они сметены профсоюзами, феминистами (как женщинами, так и мужчинами), советами осторожных мужей, средствами массовой информации, новыми законами.

Некоторые из них до сих пор пытаются сопротивляться и никак не могут приспособиться к новой эпохе. Их музыка дребезжит, как кастрюля, привязанная к хвосту обезумевшего пса. Они больше не находят поддержки в обществе, в котором их презирают. Из страха перед законом уже не раздают оплеухи направо и налево, ведь женщины больше не боятся говорить, жаловаться, изобличать такое поведение мужчин. Отцы, виновные в кровосмесительстве, предстают перед суровыми судьями, и им не могут помочь никакие адвокаты. Жены подают жалобы на своих мужей за изнасилование. Бывшие мужья рвут на себе волосы, пытаясь понять, в какой момент они сваляли дурака. Бал безнаказанных подошел к концу, и каждый ищет свое место на новой шахматной доске, где всем заправляет пресловутое равенство. Женщина-пилот дальней авиации наводит ужас, многие не помышляют даже шепотом заговорить с женщиной-главой крупного завода, женщиной-профессором университета, женщиной-комиссаром полиции, женщиной-хирургом, женщиной-культуристкой, да иногда и с обычной торговкой рыбой, лихо управляющей своим грузовичком, ведь и она может отругать за щетину на подбородке. Женщины-самцы готовы торговаться, меняться, но ничего не давать даром, иначе им кажется, что они становятся похожими на салонных пуделей, которых приобретают лишь для украшения интерьера.

Наступило время, внутри которого у каждого из нас появилось время собственное, время параллельное. Постоянно идя на уступки, так как я всегда ненавидел главенствовать над кем-либо, я все же оставался на плоту былых времен. Вместе с управляющими плантациями, с торговцами-оптовиками с берега моря, женщинами, торговавшими в крошечных лавчонках, а также с бутылкой рома, который оставлял место для механизированной уборки сахарного тростника, для индустриальных зон, расположившихся в городских предместьях, для магазинов самообслуживания и все для того же рома, разлитого по бутылкам межнациональными компаниями. Ника же мечтала любым способом уйти из этого времени, даже если она и ценила местный колорит. Мы превратились в две иллюстрации одной и той же страны, что заставляло нас постоянно сталкиваться лбами. Я выбрал лагерь незыблемых традиций, потому что я не знал ничего другого. Ника рвалась вон из круга, очерченного предками. При этом ее ненависть, прилипчивая, как пиявка, не имела ничего общего с новым временем, в котором бывшие супруги, обзаведясь новыми семьями, разлетались в разные стороны так же легко, как невесомые перышки, танцующие на ветру.

Мои выставки проходили с неизменным успехом. Мои картины хорошо продавались, подводя меня к воротам славы. Ника думала, что я купаюсь в денежном дожде. В реальности сезон сухих листьев еще не закончился, и мои козлята питались исключительно колючками от кактуса. Между тем в своих собственных глазах, в глазах Мари-Солей и всего нашего окружения я превратился в человека, которого коснулась Божья Благодать. Я черпал силы для творчества в страданиях, главной движущей силой которых оставалась Ника. Возможно, именно ради нее я постоянно боролся, чтобы преуспеть, чтобы доказать ей: я не тот ловелас, которого она знала. Я уже давно понял, что источник ее ненависти никогда не иссякнет, но в глубине души надеялся когда-нибудь получить отпущение грехов. «Прошение не может уменьшить горб» — именно так говорят в народе, и это правда. Но все же прошение смягчает обиду. И я всеми фибрами своей души молил о великом прошении. Просто я не знал, какая мольба может прозвучать убедительно. Я влачил за собой ядро каторжника, я лелеял свою вину, изображая безмятежного человека, свободного от груза прошлого. Я не растер прошлое в порошок, а сумел использовать его. Оно застыло в настоящем, как грубый рубец, уродливый шрам, от которого вас не может избавить даже самый искусный хирург. Я носил раны, нанесенные Никой, глубоко в себе, и я не сумел их залечить. Чего она добивалась, настояв на том, чтобы наши дети не пригласили меня на свои свадьбы или на крестины наших внуков? Она стремилась никогда не встречаться со мной? Унизить меня? Отрезать навсегда пути к примирению? Передать свою ненависть в наследство иным поколениям? Загасить все искры нашей былой супружеской жизни? У меня возникало множество гипотез. Загадку Ники я щедро выплескивал на холсты, надеясь найти ответ. Я не делал ничего, кроме добра. Я не делал ничего, кроме зла. Я ушел лишь для того, чтобы каждый из нас смог узреть свое счастье, поймать за хвост свою удачу, которая ранее не давалась нам в руки. Порой мы проявляем наше милосердие самым жестоким образом. Сам я не говорил ничего и не делал ничего, что могло бы навредить Нике. Я всего лишь старался отразить ее атаки, чтобы защитить свою новую жизнь, пытался вложить лучшую часть самого себя в мои творения. Но, подобно Антигоне, Ника оставалась неумолимой, несгибаемой и даже жестокой! Она расставляла ловушки на пути моей жизни, призвав на помощь всю хитрость индейцев-сиу. Она как будто всегда была рядом и никогда не разжимала своей бульдожьей хватки.