Я наклонился, подхватил её под бедра и взвалил себе на плечо. Её зубы резко впились в моё тело, когда я её нёс в комнату. В ответ я шлёпнул её по наиболее близкому и наиболее подходящему для этого месту. Она взвизгнула от удовольствия.

— Только вот что, — сказал я. — Как насчёт Обри? Что, если он рано вернётся?

— Ну его к чёрту, — удовлетворённо сказала она. — Он может налить себе сам.

— Значит, с Обри все улажено и остаёшься только ты?

— Так у меня не остаётся никакого выбора. — Она мелодраматически вздохнула. — А если я закричу?

— Я опытный соблазнитель, — сказал я скромно. — При мне всегда есть ушные затычки.

…Было чуть больше полседьмого, и мы снова выглядели респектабельно. Мы пили джин с тоником, потому что «смеющаяся вдова» годится только для особых случаев.

— Мне пора идти, — сказал я.

Эдел в шёлковой рубашке и узких брюках лежала, растянувшись на кушетке.

— Зачем? — спросила она, не двигаясь.

— Нужно заниматься делами.

— У тебя назначено свидание? — Она медленно повернула голову и взглянула на меня.

— Никакого свидания.

— Ну тогда оставайся, — сказала она. — Скоро приедет Обри и принесёт нам что-нибудь поесть.

— Знаю я его вкус, — я содрогнулся. — Пшеничные хлопья и йоргут! Это не для меня!

— Известно, что иногда он ест бифштекс, — лениво сказала она. — Очень редко, конечно.

Я опять содрогнулся.

— Знаешь что, — серьёзно сказал я. — Если бы у меня были силы, я встал бы с этого дивана и поехал домой. Если бы у меня были силы…

Она удовлетворённо замурлыкала.

— А ведь люди играют в гольф, теннис, плавают, чтобы избавиться от избытка сил…

— Можно ли удивляться, что мир плохо устроен, — согласился я.

— Нальёшь мне ещё? — заискивающе спросила она.

— Если бы я чувствовал себя настолько сильным, я налил бы себе, — объяснил я, — а мой стакан пуст.

— Размазня! — Она медленно села, потом ещё медленней встала на ноги, подошла к моему креслу и наклонилась, чтобы забрать у меня мой стакан. Одновременно она поцеловала мою руку. — Зверь! — пробормотала она. Потом, покачивая бёдрами, направилась к бару.

С большим трудом я приподнялся в кресле и сел. Едва я закурил, послышался щелчок дверного замка.

Через десять секунд в комнату вошёл Обри. Он остановился, когда увидел меня, и неуверенно улыбнулся.

— Хелло, Дэнни, — встревоженно сказал он. — Все в порядке?

— Предположим, он ответил бы «нет»? — едко спросила Эдел. — Что бы ты сделал, Обри? Опять уехал бы из города?

Он оглянулся на неё.

— Хелло, Эдел. Я тебя не заметил сначала… Но ведь все в порядке, правда? Я хочу сказать, что иначе бы вас здесь не было, верно?

— Всё было прекрасно, — сказала она. — Дэнни чудесно сработал. Иди сюда и займись напитками, а я пока буду рассказывать.

Он послушно потащился к бару, а я докурил свою сигарету, пока она рассказывала ему, как всё происходило.

Когда она закончила, Обри подошёл к моему креслу, сунул стакан в левую руку и энергично затряс правую.

— Поздравляю, старина, первоклассная работа.

— Жаль, что вас не было при этом, — сказал я. — Эдел говорила мне, что вы уезжали сегодня из города.

— Да, мне нужно было кое-кого повидать… Бизнес.

— Конечно, — сказал я.

На его лице отразилось облегчение.

— А теперь, когда с этим покончено, нужно отпраздновать это.

— С чем покончено?

— А разве нет? — спросил он тревожно. — Ведь отца признали сумасшедшим?

— Это только начало, — терпеливо сказал я. — Вспомните того продюсера, Вернона Клайда и головокружительную блондинку Чарити Адам. Они были здесь, когда я держал пари с Ники-боем. Они слышали, как я упоминал психиатра. Как, по-вашему, они отнесутся к известию, что ваш старик в больнице?

Обри резко взвизгнул.

— Об этом можете не беспокоиться, старина. Я уже думал об этом. Мы им ничего не скажем. Все, что нам известно, это то, что отец вышел сегодня утром из квартиры, и мы больше его не видели. Как это вам?

— Просто превосходно! — сказал я. — Они не станут беспокоиться день, два, может быть, и три. Потом они звонят в полицию, в морг, в больницы…

— О! — Обри перестал улыбаться и снова принялся покусывать усы.

— Придётся вам, старина, придумать что-нибудь получше, — сказал я. — И, может быть, перестанете жевать этот свой половик на верхней губе.