— Странно мне только одно, — улыбнулся он умною и тонкою улыбкой, — коли ты так глух, старина, то к чему же тревожил ты свои старые кости?

— Старец божий, — вмешался поспешно в разговор нищий, — он у нас уже как малое дитя: хоть ничего и не слышит, а где народ, там и он, там ему веселее.

— А, вот оно что! Однако скажи, приятель, кто это тебя так искрошил всего? — невольно содрогнулся полковник, рассматривая ужасный обрубок человека, полулежавший перед ним на земле.

— Пан коронный гетман, — улыбнулся ужасающею улыбкой нищий, — это он нам памятку дал, чтобы мы ходили по свету да об его грозной силе людям свидетельствовали.

— Бессмысленная, отвратительная жестокость! — произнес про себя полковник и обратился снова к калеке. — Так не можешь ли хоть ты сказать мне, почему это все разбежались, как овцы, при нашем появлении? Ведь у нас, кажись, нет волчьих клыков?

— День рабочий, у всякого своя работа, да тут еще и пан коронный гетман строго запретил всем собираться в кучи. Вот бедный люд, может, и подумал, что вы, не во гнев будь вашей милости, тоже из войска коронного гетмана, так и рассыпались, кто куда… всякому ведь своя шкура, хоть и плетьми латаная, дорого приходится… На что уж моя, без рукава и без холоши (половина брюк), а и то берегу. Оно, конечно, ослушиваться воли гетмана грех, да ведь кто не грешен? — юлил хитрый нищий. — Сидят они здесь в хуторе, словно в медвежьей норе, ничего не видят и не слышат, а человек божий, хоть и на одной ноге, а и там, и сям побывает, всяких разностей наслушается, а потом их людям и рассказывает. За что купил, за то и продает, а может, еще и милостыньку получит, потому что бедным людям занятно послушать его россказни. — А о каком это хмеле, что высыпался из мешка, говорил ты? — перебил полковник хитрого нищего.

Как ни был тот изворотлив, но при этом вопросе единственный глаз его учащенно забегал по сторонам.

— Гм… это я про того, как его, — почесал он в затылке, — и не вспомнишь бесового сына! Вот с тех пор, как ударил пан эконом цепом по голове, всю память отшибло… Да, правду сказать, и смолоду доброй не была. Мать часто говорила: «Эй Хомо, Хомо, не хватает у тебя в голове одной клепки…» — частил нищий, придумывая, очевидно, ловкий изворот. — Так вот я ей, покойнице… Да вы это про того мужика, у которого хмель из мешка высыпался?.. Гм… глупый был мужик… — усмехнулся нищий. — Только что там вельможному пану мои побрехеньки слушать? Мелю им, что вздумается, да и сам не знаю, где начало, а где конец. Так вот…

— Пан полковник напрасно тратит время: здесь мы не добьемся ничего, — шепнул на ухо полковнику ротмистр, — да вот и наш отряд; советовал бы лучше продолжать путь.

— Пан ротмистр прав, — ответил задумчиво полковник и, тронувши коня шпорами, двинулся вперед.

— Милостыньку, милостыньку, пан ласкавый, пане добрый! — закричал нараспев нищий, протягивая свою руку.

Полковник обернулся и, бросив ему крупную серебряную монету, крикнул ласково: «За то, что ловко языком мелешь!»

Нищий повертел перед глазом монету и, злобно посмотревши вслед отъехавшим панам, проворчал глухо:

— Ну, ну… не подденешь, знаем мы вас! Да что там? С паршивого козла хоть шерсти клок!!

— Пан полковник спрашивал, о каком это хмеле говорил нищий? — обратился к полковнику ротмистр, когда они выехали из деревни.

— Да, мне кажется, что в этих словах заключался какой- то особенный смысл.

— Совершенно верно. Хмелем они называют попросту Хмельницкого, писаря рейстрового войска, из–за которого, собственно, и заварилась вся эта каша. А то, что он говорит, будто хмель высыпался из мешка, пожалуй, может значить, что он уже выступил из Запорожья {75} .

— Как, разве гетманы не имеют об этом точных известий? — быстро повернулся в седле полковник.

— Откуда? Здешнее население не выдаст его ни под какими пытками. Жолнеры наши боятся углубляться в степи… несколько отрядов было послано, но они до сих пор не вернулись…

— Но ведь это изумительное легкомыслие! — вскрикнул невольно полковник. — Следовательно, никто даже не знает ни сил Хмельницкого, ни его намерений?

— К нему относятся слишком легко… Правда, он отчасти запутывает всех своими письмами… Надо сказать пану полковнику, что это голова, каких мало.

— О да!.. Я знал его!.. Впрочем, я думаю, что все это может еще окончиться миром, — заключил полковник. — Хмельницкий — человек разумный, а с умным человеком сладить не трудно. Во всяком случае худой мир, как говорят старые люди, лучше доброй ссоры.

Ротмистр внимательно посмотрел на своего собеседника; казалось, он хотел прочесть на лице его, действительно ли тот верит в возможность какого бы то ни было мира при подобном положении дел или он только хочет замять щекотливый для его поручения разговор? Но полковник молчал, сосредоточенно рассматривая поводья своего коня. Замолчал и ротмистр. Молча поехали спутники крупною рысью.

Чем ближе подвигались они к Черкассам, тем населеннее становилась местность; хутора и деревни попадались все чаще, но всюду крестьяне встречали и провожали отряд мрачными, затаенными взглядами. Направо и налево от дороги тянулись поля; однако большинство из них, несмотря на довольно позднее уже время, лежали невозделанными, покрытыми густою травой. Только изредка встречались дружные всходы ржи и овса. Это обстоятельство не ускользнуло от внимательного взгляда полковника.

— Странно, — произнес он, — как много здесь еще незасеянных полей! Мне кажется, они уже пропустили время.