— Вот что, честный народ! Берегите вы мою невесту нареченную! А вы, тятенька и мамонька, наособицу. Вы же, мой будущий батюшка, простите за то, что не зайду к вам в дом мужем любимой моей Федосьюшки, покуль плотина наша не будет стоять крепко-накрепко. Пойду к управителю, поклонюсь ему в ноги, чтобы отпустил он меня по заводам походить, разузнать, своим умом дойти, как люди плотины ладят.

Поклонился всем он в пояс во второй раз и на прощание сказал:

— А тому супостату-бритоусу накажите, ежели опять на заводе будет, на Добрянке появится: не сносить ему головы, чтоб не смутьянил он народ и не мешался. А вы, мужички, готовьте камень, песку и брусья листвяные да сосны кондовые…

Долго ходил Митрий по заводам в родных горах, до всего своим умом доходил. И ведь, говорят, дошел.

Как воротился, так с отцом Федосьи плотину строил новую. По-другому все ладили. И по сей день стоит эта плотина, а ставень-гребень многопудовый только в те поры один Митрий мог поднимать, коли воду надо было спускать. И поныне эту махину на цепях поднимают, когда надобность бывает.

Ну, а когда все изладили да завод пошел и весной устояла плотина от весенних вод, так без малого всем заводом на свадьбе у Митрия с Федосьей все отгуляли. Вот и выходит, что страшное поверье о том, что при постройке плотин непременно головы человеческие ложились в плотину, — только старинная сказка была. Сами видите, что Федосью эта беда миновала, остался один сказ, да и его редко-редко где услышишь…

Давным-давно это было, еще при моем прадеде. Царица-то Екатерина тогда правила. Мой дедушка Митрий сказывал:

Здесь среди Уральских гор непроходимых, темных лесов впервые появились поселенцы на нашем озере Тургояк. Пригнали поселенцев из разных мест; кто говорил из-под Тулы, а кто уверял, что из степных краев люди были. Обжили эти места поселенцы. Полюбили Урал. Не зря старики говорили: «Где трудился — там второй раз родился».

Но тягостно жилось им, переселенцам этим. Едучей мошкарой висели над ними наушники, приказчики и надзиратели. Под плетью доводилось работать: лес рубить, выжигать уголь, гнать смолу и везти все в Златоуст — в завод. И работать приходилось — с темна до темна. А куда податься? Где правду найдешь?

Но вот как-то раз прискакал в Тургояк дружинник. Добрые вести с собой он привез: за Уралом, дескать, народ восстал, а в голове восставших Пугачев — атаман.

Шло время. Говорить уже стали об этом смелее, открыто, вслух, не опасаясь хожалых и наушников. Приказчики и нарядчики присмирели для виду, подобрели. А молва о Пугачеве волною разливалась по Уралу, не боясь никого. Вскорости и войска пугачевские появились.

Шли и ехали русские, башкиры, киргизы, калмыки, чуваши. Были у них казенные екатерининские ружья, пики, дреколья, луки, топоры на длинных топорищах и просто дубины. На телегах стояли пушки, бочата с порохом, а в плетеных коробьях, как картошку, ядра к пушкам везли. Ехали верхом, на телегах, в господских колясках, а кто на простых волокушах. Чего, чего только тут не было. Посреди войска на крепких палках высились растянутые над телегами грубые холщовые полотна, а на них были написаны толстым помазком дегтя пугачевские увещательные слова к народу.

Двигались эти люди по лесу, впервые прокладывая дорогу к горе — ныне Пугачевой.

На широкой елани, у горы они остановились. Атаманом у дружинников был Грязнов. Всем станом командовал он.

Вскоре на стану закипела работа. Запылали костры, появились шатры, шалаши и просто землянки. С поллета до самых холодов пробыли здесь пугачевцы. Силы копили. А силы эти росли. Все новые люди прибывали: шли из соседних деревень, с лесорубок, аулов башкирских. Чем могли — помогали. Кто коней вел, кто дреколья нес, а кто — сыновей приводил.

Испугались нарядчики да приказчики, поползли по лесам, чтоб укрыться от народного гнева. Многие на хитрость пошли, обман подпускали. Рядились в армяки и азямы, на ноги обували лапти, мазали руки и ноги смолой и дегтем. Мы, мол, тоже, работные люди. Но атаман Грязнов — пугачевский помощник — был умный, разгадал злодейскую хитрость. Барскую руку легко отличал…

В отряде дружинников среди башкир были два неразлучных друга: один Бокай, а другого Инышем звали. Оба ловкие, смелые парни, знали русскую речь. Ценил атаман Грязнов их обоих. Доверял им и самые трудные дела поручал. К тому же оба башкира были из здешних мест и меткими охотниками прослыли.

Под осень подули студеные ветры. Озеро сильно заволновалось. Птицы собирались к отлету.

В стан к дружинникам прискакал гонец от Пугачева с тревожной вестью: войска царицы теснили Пугачева, а сам он ранен. Приказал Пугачев Грязнову спешно сняться со стана, вести войска в Златоуст, а добро схоронить в надежном месте, дабы не могло оно попасть в руки злодеев. Оно, мол, добро-то, работных людей, и для них его отбирал Пугачев у злодеев. А добра было не мало: дубовый бочонок на пять ведер — полнехонький золотом.